Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

вывели — он упирался, но у Волчьих ребят не поупираешься. Поставили перед толпой. Рыжий, конопатый, кольчужка сползла набок — вблизи он оказался совсем молодой, едва старше меня. Куприян шагнул вперёд, разминая кулаки. За ним Филька. За ними ещё человек десять, и по лицам было видно: счёт к парню длинный.

— Стой. Куприян. Баня твоя во что встала?

— Дык!.. — Куприян задохнулся от возможностей. — Сруб пятистенный был! Каменка! Тёсу одного на кровлю воз! Да котёл! Да веников…

— Веники наломаешь сам. — Я повернулся к Шилу. — Слыхал? Сруб, каменка, тёс. Вот ты и поставишь. Своими руками, от первого венца до конька. Куприян работу примет.

Шило поднял голову. Заморгал.

— Это как?..

— А так. Убивать тебя не станут. — Я говорил на весь берег, потому что озвучивал не приговор парню, а порядок наводил. — Ты здесь пакостил — здесь и отработаешь. Куприяну — баню поможешь поставить. Фильке — плот вязать, какой увёл. Коза чья была?

— Моя! — отозвалась из толпы маленькая, сухая бабка, а голос — тот самый, с коленцем, что над всей осадой летал.

— Бабке — козу. Заработаешь и купишь. — Берег начал понимать и загудел, сперва озадаченно, потом со вкусом. — И прочие заставные так же: кто перед людьми замазан — старостам сказать, старосты сочтут по совести. Каждому отработка по грехам. Отработал — чист, живи где хочешь.

— А не отработает? — прищурился Филька.

— Отработает. — Я обвёл глазами толпу и дал голосу веса. — Но теперь слушать всем, и крепко слушать. Они работают — вы их не трогаете. Ни колом, ни кулаком, ни словом лишним. Кормить — как работника кормят, не как собаку. Кто должника тронет или сверх уговора с него драть станет — тот уже мне должен. А я, — я кивнул на выбитые ворота, — долги собирать умею. Все слыхали?

— Слыхали… — вразнобой прокатилось по берегу.

— Хах. — Плотогон поскрёб в бороде. — Это что ж выходит. Это Шило, стало быть, и мне может? У меня на плоту третье звено гнилое…

— А у тебя-то он чего увёл? — возмутился Филька.

— Ничего. Но раз пошла такая справедливость…

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ — ЭТО ПО ГРЕХАМ! — взвился Шило, и берег грохнул. Молодец парень, приговора не дослушал, а уже торговался за расценки.

Отойдёт. Такие отходчивые.

А я поглядел на заставных у тына — на всю эту прижившуюся братию, которой идти-то отсюда некуда, — потом на плотогона.

И мысль про тын встала на место окончательно.

* * *

К вечеру берег походил на ярмарку после закрытия.

Добро разобрали. Куприян уволок с заставы котёл — не свой, но старосты присудили в качестве задатка за баню. Бабка с козьим голосом увела курей. Мужики выкатывали из ворот бочки, выносили лавки, дверь с петель сняли — хозяйство расползалось по дворам весело и без драки, старосты только успевали считать. Шило под охраной двух людей Волка сидел на бревне и мрачно слушал, как Куприян с Филькой спорят, кому он первому строить будет.

А я сидел у костра с плотогоном и вёл главный торг этого дня.

Звали его Гудим. Родом с верховьев, тридцать лет на плотах, семья в Замошье — ближней деревне, откуда половина заставных родом. Осаду поднял он: как увидал дым от Осмоловой, так и пошёл по деревням — хватит, мол, мужики, кланяться, вон уже кто-то не кланяется.

— Стало быть, уходишь завтра, — гудел он, глядя в огонь. — А застава? Спалишь?

— Нет.

— А чего с ней?

— Тебе отдам и струг тоже.

Гудим повернул голову.

— Не понял.

— Застава стоит на месте — река тут узкая, всё видать. Тын есть, изба есть, вышка есть. — Я подкинул в костёр ветку. — Посади караул. Мужиков пять-шесть, посменно, из тех же заставных бери, кому идти некуда. Хомут вон хозяйство знает, Митрий здешний. Только служить они будут не Глебу. Тебе. Ну и ладья вам пригодится.

— Мне⁈ — Гудим крякнул. — Я тебе что, боярин?

— Ты тот, кого толпа мужиков слушались. Боярину такое не всякому дано.

Гудим засопел и уставился в огонь.

— И чего ей делать, заставе твоей?

— Три дела, все простые. Первое: мыт не брать ни с кого. Совсем. Пройдёт купец, рыбак, плотогон — путь чистый, пусть все знают, что от Замошья до верховьев река вольная. Второе: глядеть. Кто прошёл вверх, кто вниз, под каким прапором, сколько лодей, сколько людей. Полезет сила, какую не сдюжить, — уходи в лес, застава того не стоит. И третье: пойду мимо — доложишь, что видал.

— А харч караулу? Мужику ж семью кормить.

— Казна заставная — видал, сколько там? Треть тебе оставлю, на прокорм караула. По чести дели, старосты присмотрят.

Гудим думал долго. Ворочал в голове: с одного боку зайдёт, с другого. Потом сказал то, чего я и ждал:

— А Глеб? Ты вон уплывёшь, а Глеб дознается, потому что застава стоит, мыт не идёт, караул чужой сидит. Он же нас… нам же…

— Дознается, — согласился я. — Только дознаваться ему будет некогда. Я, Гудим, вверх иду. Волчий Яр, Сухой ручей, Крутец — все его гнёзда по очереди. Ему сейчас не до вас — ему за собственную шкуру думать. А к скоро…

— Что?

— Скоро Глеба на реке не будет.

Гудим поглядел на меня. Огонь ходил по его бороде рыжими пятнами.

— Осмолову заставу ты пожёг, — сказал он наконец. — Эту — за вечер взял, одним громом. Мужики вон про тебя уже брешут такое, что и я не поверю… — Он вздохнул всей грудью. — Ладно. Была не была. Только уговор, Кормчий. Ежели что — ты моих не бросишь. Замошье, Ольховку, всех. Мы теперь, выходит, твои.

Вот оно. Само пришло, и раньше, чем я рассчитывал.

— Не брошу. Слово. И оружие кое-какое тебе оставим, чтобы не с дрекольем если что.

Я протянул руку, и он сгрёб её своей лапищей — у меня хрустнуло до локтя.

— Гух, — сказал Гудим удовлетворённо. — Ну, стало быть, принимаю хозяйство. — Он поднялся, расправился во весь свой рост и рявкнул на весь берег, да так, что у костров присели: — ХОМУТ! Поди сюда, служба! Да не трясись ты, никто тебя не ест! Принимать будешь!.. Это… — Он обернулся ко мне: — А чего он принимать-то будет, коли всё растащили?

— Тын, — сказал я. — Вышку. И реку.

Утром мы отваливали от мостков. На вышке стоял Хомут и глядел нам вслед, а над тыном, на голом древке, где два дня назад висел Глебов прапор, болталась Гудимова рубаха — за неимением флага. Гудим божился, что к нашему возвращению справит настоящий.

— Чёрный? — пошутил я тогда.

— Знамо, чёрный, — отвечал