Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

отпустили. Он шел и думал: как же ему теперь жить-быть? Из вытрезвителя сообщат. Из университета отчислят… Взял ремень, закинул за жердь, на которую развешивал свою одежду, которая служила вместо шифоньера, затянул на шее и упал на колени… Был и не был…

Когда нам утром сообщили, мы скинулись, чтоб взять машину, чтоб увезти Вовку в морг, чтоб дать телеграмму родителям. Непервая встречная машина охотно согласилась везти висельника в морг… А он, Вовка, лежит на полу, голова набок, ремень подпинан под кровать. Милиционер кивает на него, как на преступника, и велит пошевеливаться, чтоб скорее забирали, не то увезут его в «общественный» морг, куда всех сваливают, а потом как неизвестного похоронят за казенный счет. А ведь родители же приедут, может, приехали уже. Наконец шофер с самосвала согласился довезти труп до морга. В первом не приняли — переполнен, второй — тоже, только в третий… с придачей…

— Ох, Господи! Мама, я допью твою водку — не могу больше… А потом нас проклинали Вовкины родители, что мы вот живые, а парень погиб, да как погиб. Тут уж мы терпели, молчали и терпели. Потом собрались у нас в комнате — хорошо, что ребята такие подобрались, — и шепотом, чуть не под одеялом, поминали Вовку и ревели. Все ревели… Кто-то стучал в дверь — но то уж не наши проблемы. И все повторяли: «Вовка ты Вовка! Что же ты наделал? С таким трудом отвоевал себе место в университете, сессию вот сдал… и так легко это место уступил какой-то маменькиной дочке из кандидатов…» Я вчера экзамен на трояк сдал, шел и думал, что же мне теперь, тоже как Вовке?

После этого, наверное с час, Толя с Андреем где-то гуляли, хотя холодно, может в подъезде, у батареи, погоревали еще по-мужски и вернулись.

Андрей разделся, долго мыл руки, и наконец сели за стол.

— Ну что, значит, за прошедший день рождения?

— Да я что-то передумала. Давай выпьем, чтобы у тебя хватило силы открыть университетскую дверь, отыскать свое место, откуда хорошо слышно и видно, и от окна не дует!

— Давай за тебя, мама, и за Ольгу — вы для меня такие родные, такие дорогие! Такие нужные… В общем, за вас! — Выпил Андрей уже изрядно выдохшееся шампанское, но оно все равно всегда очень приятное и какое-то многозначительное, что ли… Выпил, поцеловал меня, затем Ольгу. Толя потаращил глаза, повел плечами, мол, мне-то что остается делать? Тоже буду целоваться. Выпили еще — и за отца, и за деда.

Оля с Толей ушли спать часа в три ночи, а мы с Андреем еще разговаривали. Вспоминали, как встречались в Германии и как наше свидание висело на волоске, потому что могли так и не найти друг друга… Андрей собрался рассказать о том, как они блокировали Пражский кремль, а там же в тот год, именно в тот год должны были проходить Олимпийские игры, но передумал, сказал, что этот разговор отложим до лучших времен: вот соберемся летом все в Быковке — там же всегда говорили кто во что горазд… вот тогда и об этом порассказываю… «Я очень был удивлен, — говорит Андрей, — что папа своим солдатским, опытным чутьем быстро разгадал, что мы не маршируем ать-два в своем, тьфу, какой он свой? — Карл-Маркс-штадте… А уж такое там было… Хорошо, что мы попали, нас несколько молодых салаг, таких же, как я, попали к старикам — к кадровикам, и они нас постоянно спасали, где пинком в зад дадут — и глядишь, мина разорвалась невдалеке, но не в нашей ячейке… А как пить хотелось постоянно! И я тогда откровенно, ясно понял, как люди умирают от жажды… Как некоторые парни напились из трубы на кладбище трупной воды — ею только поливали цветы, и что с ними было потом, Боже мой… Нет, хватит об этом. В другой раз, — остепенил себя Андрей. — Но с тех пор я стал очень мало пить жидкости вообще, потому что понял, чем больше пьешь, тем больше пить хочется… А сколько ребят из-за этого погибли… Я опять к тому же. Ты, мама, не слушай меня, я все расскажу тебе и папе, но в другой раз».

Андрей все расспрашивал о папе, об Иринке, несмотря ни на что, жалел, что уехали из Перми, покинули Быковку. Я, говорит, когда приезжал туда ненадолго — попрощаться, еще постоял на высоком дедовском берегу и почему-то тогда уже решил: все, это в последний раз.

Я рассказала Андрею, как после встречи с ним виделась с Гришей Санниковым — сыном тети Нади, деревенской соседки. Он одолжил мне триста марок, чтоб купила домашним чего-нибудь, подарочки, а, мол, маме отдадите русскими деньгами — у нее никогда не хватает этих денег. Рассказала о том, что встречалась с папиной переводчицей Зигрид Фишер и ее мужем, они меня повозили по Берлину, показали, порассказывали, были в кафе, и они угощали меня кофе с мороженым… А после, когда вас с сержантом проводили, я переоделась, сходила в парикмахерскую и пошла в галерею — смотрела на божество, на Сикстинскую мадонну. Мужчины в группе были не очень воспитанны, не догадывались, чтоб уступить мне место ближе… И я какое-то время поглядывала на нее, когда группа переходила из одного открылка в другой, зато когда все пошли на второй этаж — знакомиться с фламандской живописью, я не пошла, — фламандскую живопись я посмотрю в других картинных галереях и в репродукциях. А тогда я отошла к входной двери и пошла навстречу Мадонне и переживала чувство удивительное, мне казалось, либо я возвышусь хоть на мгновенье до нее, либо она снизойдет с небес до меня…

Это же незабываемо!.. И вообще, я — счастливый человек! Муж — писатель и очень хороший человек, вот только как переехали в Вологду, первое время выпивать было здорово наладился, теперь вроде меньше, но когда работает — и выпивка, и многое другое отступает, уходит как бы на второй план.

* * *

На другой день Андрей, выговорившись, сдав последний экзамен, спал почти до обеда. Правда, сказал, что поготовится еще и постарается пересдать, чтоб стипендия была… Дня на два-три, может, в Быковку съездим, Спирьку там натискаем, Хомю попроведаем, если не сбежал куда, всех попроведаем, может, хариусков подергаем… А на летние каникулы ненадолго, может, в Ленинград слетаем с ребятами, посмотрим. Евгений Васильевич все грозится свозить нас в ленинский Разлив… Чудной! Зачем он нам? Но если свозит, то тоже ничего.

Встречи