История философии - Энтони Грейлинг

же это сокращенный прием, избавляющий от повторений — кто-то говорит: «Эверест — высочайшая гора не просто в Гималаях, но и во всем мире», и вместо того, чтобы повторять все предложение целиком для выражения нашего согласия, мы просто говорим: «это правда». Однако спор Остина и Стросона об истине также служит примером того, как «философия обыденного языка» борется с вопросом, который сам по себе является содержательным, а не просто «придирками к словам», как выражались некоторые критики.

Стросону, возможно, и не нравился ярлык «философия обыденного языка», и этот ярлык действительно плохо подходит к его поздним работам, однако известность в начале его оксфордской карьеры принесло ему именно мастерское внимание к лингвистическим различиям, проявленное в этих спорах с Остином об истине, а также в статье, которая сделала ему имя — «О референции», представляющей собой критику теории дескрипций Рассела.

Статья «О референции» появилась в журнале Mind в 1950 году, и ее главный аргумент заключается в том, что теория Рассела — это попытка решить проблему, которая вообще не возникла бы, если бы мы тщательно отличали выражения, такие как слова и предложения, от употреблений выражений и от их произнесений. Представьте себе предложение «нынешний король Франции мудр», произносимое разными людьми в эпохи правления разных французских королей. Каждый раз это одно и то же предложение, но случаи его употребления всякий раз разные; речь шла бы о разных королях, и иногда это предложение использовалось бы для того, чтобы сказать нечто истинное, а иногда — ложное.

То, что в данном отношении можно сказать о целых предложениях, применимо и к входящим в них словосочетаниям, таким как дескрипция «нынешний король Франции». Сама по себе эта фраза ни к чему не отсылает, но ее можно использовать для референции к королю Франции, если таковой существует в настоящее время. За теорией Рассела, как мы помним, стоит идея о том, что значение есть денотация — и Рассел обошел проблемы этого взгляда, заявив, что существуют только два «логически собственных имени», указательные местоимения «это» и «то». Противоположная точка зрения Стросона состоит в том, что «референция» — это не то, что делают выражения, а то, для чего их используют люди. Из этого следует, что значение выражения «нельзя отождествлять с объектом, для указания на который оно используется в конкретном случае, [и] значение предложения нельзя отождествлять с утверждением, для выражения которого оно используется в конкретном случае». Рассел перепутал дескрипцию с её употреблением: «Важный момент, — писал Стросон, — заключается в том, что вопрос о том, является ли предложение осмысленным или нет, совершенно не зависит от вопроса, который может быть поднят в отношении конкретного случая его использования».

Для Стросона было естественным обобщить взгляды на язык и употребление, лежавшие в основе его критики Остина и Рассела, и он сделал это в своей первой книге «Введение в логическую теорию» (1952). Цель книги — провести различие между грамматикой и синтаксисом обыденного языка и формальными структурами логики, доказывая, что первые невозможно без труда представить во вторых или с их помощью. Соответственно, это был отказ от проекта «логизации» ранней аналитической философии. В этой книге он ввел понятие «пресуппозиции», чтобы объяснить логическую связь между таким утверждением, как «человек в саду насвистывает», и утверждением «в саду есть человек», которое должно быть истинным, чтобы первое предложение было либо истинным, либо ложным. Следствием этой идеи является то, что в случае невыполнения пресуппозиции — то есть когда предполагаемое предложение ложно — предполагающее предложение попадает в «пробел в истинностных значениях»; принцип двузначности перестает действовать. Этот аспект взглядов Стросона, естественно, вызвал критику.

В 1959 году Стросон опубликовал один из двух своих главных трудов — книгу «Индивиды», которая имела подзаголовок (довольно провокационный, учитывая общий антиметафизический настрой аналитической философии) «Опыт дескриптивной метафизики». Во введении он обосновал этот подзаголовок, проведя различие между дескриптивной метафизикой Аристотеля и Канта, исследующих понятия и категории, «которые в своем наиболее фундаментальном характере вообще не меняются» и, следовательно, являются структурными особенностями нашего мышления, и «ревизионистской» метафизикой таких мыслителей, как Декарт, Лейбниц и Беркли, которые пытаются построить лучшую метафизическую картину мира. Таким образом, дескриптивная метафизика — это концептуальный анализ в том виде, в каком он практикуется в аналитической философии, но более общего характера, и её главная цель — как и в картографии Райла — состоит в картировании связей между понятиями, не в последнюю очередь для того, чтобы увидеть, какие из них являются наиболее фундаментальными.

Две ключевые идеи в «Индивидах» состоят, во-первых, в том, что осуществление нами идентифицирующей референции к вещам в мире зависит от нашего понимания мира как единой пространственно-временной системы, объекты которой — где наиболее фундаментальными являются конкретные тела — мы способны повторно идентифицировать во времени; и, во-вторых, в том, что в большинстве случаев референция к вещам в мире осуществляется нами посредством дескрипции, а не в результате непосредственного знакомства с ними — концепция, аналогичная расселовскому различению «знания по описанию» и «знания по знакомству», но с существенной разницей: дескриптивное знание должно в конечном счете восходить не к приватным чувственным данным, как у Рассела, а к объектам публичного мира.

Требование повторной идентификации служит опровержением скептицизма, ведь если для функционирования нашего мышления и языка нам необходимо обладать способностью повторно идентифицировать объекты (что возможно лишь в том случае, если они охватывают единую пространственно-временную область), то сам факт того, что мы успешно идентифицируем конкретные объекты, доказывает беспочвенность скептических сомнений в независимом от восприятия существовании вещей.* Другая форма скептицизма — относительно существования чужих сознаний — опровергается аргументом Стросона о том, что приписывание ментальных состояний самому себе («я чувствую боль» и т. п.) зависит от предварительного усвоения соответствующего языка в публичном контексте, благодаря чему значение слова «боль» остается неизменным, когда мы применяем его к себе и к другим; но это означает, что невозможно сомневаться в существовании чужих сознаний, ибо в противном случае усвоение этих терминов было бы невозможным.

Еще одним оригинальным вкладом является предложенное Стросоном решение психофизической проблемы. Подходя к ней через анализ того, на что мы ссылаемся при использовании местоимения «я», он утверждает, что его референтом является сущность, которой в равной степени и сущностно присущи два вида предикатов: физические и ментальные. Это своего рода теория «двух аспектов» человеческой личности, однако особый интерес представляет утверждение Стросона о том, что данное понятие личности является первичным, а потому попытка «разделить» личность на физический и ментальный аспекты с онтологической точки зрения ошибочна.

В 1966 году