История философии - Энтони Грейлинг

В «Смысле и сенсибилиях» Остин определяет тезис, который он намерен исследовать, как выраженный в утверждении, что «мы никогда не видим и иным образом не воспринимаем (или не „ощущаем“), или, во всяком случае, никогда не воспринимаем или не ощущаем непосредственно материальные объекты (или материальные вещи), но только чувственные данные (или наши собственные идеи, впечатления, сенсибилии, чувственные восприятия, перцепты и т. д.)». И он говорит, что его общий ответ на эту доктрину таков:

это типично схоластический взгляд, проистекающий, во-первых, из одержимости несколькими конкретными словами, употребление которых чрезмерно упрощается, на самом деле не понимается, не изучается тщательно и не описывается правильно; а во-вторых, из одержимости несколькими (и почти всегда одними и теми же) поверхностно изученными «фактами». (Я говорю «схоластический», но с тем же успехом мог бы сказать «философский»; чрезмерное упрощение, схематизация и постоянное навязчивое повторение одного и того же узкого круга скудных «примеров» не только не уникальны для данного случая, но и слишком распространены, чтобы списывать их на случайную слабость философов.)

Деконструкция феноменалистской позиции осуществляется путем демонстрации того, что её основа — прямая палка, которая кажется согнутой в воде, неразличимость подлинного и галлюцинаторного опыта — представляет собой череду ошибок относительно таких оборотов, как «выглядит как», «кажется», «представляется», и различий между ними. Рассмотрим смысловые нюансы, отличающие высказывания: «(1) Он выглядит виновным. (2) Он кажется виновным. (3) Он представляется виновным». В лекциях (но не в их опубликованной версии) Остин использовал пример со встречей со свиньей: когда мы её видим, мы говорим «о! свинья!», а не «она выглядит как свинья, пахнет как свинья, издает звуки как свинья... следовательно, это свинья» — то есть мы не судим о том, что перед нами свинья, на основании испытываемых нами чувственных данных. Эйер в ответ согласился с тем, что мы судим сразу же, что это свинья, однако если нас попросят обосновать, почему мы так судим, мы можем обратиться и обратимся к имеющимся у нас свидетельствам — главным образом к чувственным свидетельствам: к тому, что мы видели и слышали (зрительным и слуховым чувственным впечатлениям). Эйер обвинил Остина в том, что тот сам не проводит различия между психологическим и логическим порядком событий. Психологически порядок таков: «о! свинья!», логически же: «у меня есть такие-то и такие-то свидетельства, и это обосновывает утверждение, что здесь находится свинья». К тому же Остин не принимает всерьез тот факт, что мы можем иметь такие свидетельства и тем не менее ошибаться: наличие чувственных данных, ассоциирующихся со свиньей, совместимо с отсутствием свиньи. В этом и заключается сила скептического вызова, на который пытается ответить гносеологическая теория.

Влияние идей, изложенных в книге «Как производить действия при помощи слов», было огромным, поскольку в этих лекциях Остин ввел понятие перформатива в речи — оборотов вроде «Я обещаю», «Вступаю с тобой в брак», «Хоть бы пошел дождь», «Закрой дверь!», «Вы читали Толстого?». Это не констатации фактов, такие как «Это животное — свинья», и поэтому они не могут оцениваться как истинные или ложные; тем не менее они осмысленны и важны. Ключевым моментом является то, что эти высказывания представляют собой совершение действий: действий обещания, вступления в брак, приказа и тому подобного. Сказать «Я обещаю» — значит взять на себя обязательство; сказать «Вступаю с тобой в брак» (в соответствующих обстоятельствах) — значит сочетаться браком; «Хоть бы пошел дождь» выражает желание; «Закрой дверь!» — это приказ; «Вы читали Толстого?» — это запрос информации. Они являются речевыми актами.

Любое действие с помощью языка — будь то высказывание утверждений (Остин называл утверждения констативными высказываниями) или обещание, приказ, вопрос и так далее — всё это локутивные акты. Сам акт произнесения чего-либо является иллокутивным актом — актом утверждения, вопроса или приказа — и относится к тому, каким типом высказывания оно является: имеет ли оно силу утверждения («ассертивную силу»), вопроса («вопросительную силу») или приказа («императивную силу») и так далее. Эффект, достигаемый произнесением чего-либо, представляет собой перлокутивный акт — действие, побуждающее кого-то сделать что-то, если мы отдали приказ, или действие по информированию кого-то, если мы высказали истинное утверждение, — словом, осуществление определенного воздействия на аудиторию. Эти идеи стимулировали плодотворную дискуссию, одним из заметных результатов которой стала книга Джона Сёрла «Речевые акты» (1969).

Остин стремился преодолеть проблемы, которые досаждают традиционной корреспондентской теории истины — теории, утверждающей, что «высказывание истинно, если оно соответствует фактам». Проблема здесь заключается в следующем: каковы элементы высказываний и фактов и что представляет собой отношение соответствия, которое, как утверждается, существует между ними? Остин ответил на это тем, что отношение соответствия состоит из наборов конвенций, которые управляют тем, как мы связываем то, что говорим, с тем, о чем мы говорим. Он выделил два вида конвенций: «дескриптивные» (описательные), которые соотносят слова и предложения с типами ситуаций в мире, и «демонстративные» (указательные), которые соотносят высказывания (фактическое использование предложений в конкретных случаях) с конкретными ситуациями, происходящими в мире в данный момент.

Возражение П. Ф. Стросона (1919–2006) против этого предложения заключается в том, что оно смешивает два вопроса: «Как мы используем слово „истинный“?» и «Когда мы правы, называя высказывание истинным?». Первый вопрос требует анализа роли, которую играет прединат «... истинно» в языке, а второй — условий, которые должны быть выполнены для правильного применения предиката «... истинно». Если бы точка зрения Остина была верна, то сказать, что данное высказывание истинно, означало бы либо сказать что-то о значениях слов, использованных для построения этого высказывания, либо сказать, что конвенции применяются правильно, — однако мы не делаем ни того, ни другого. Вместе этого мы соглашаемся с тем, что утверждается в высказывании, или подтверждаем его.

Взгляды Остина и ответ Стросона прозвучали в ходе их дискуссии на конференции Аристотелевского общества в 1950 году. Сами эти дебаты важны своей ролью в развитии взглядов на истину, известных как «дефляционные теории» или «минималистские теории». Их называют так потому, что они стремятся опровергнуть представление об истине как о каком-то существенном свойстве того, что мы говорим или во что верим (то есть существенном свойстве вроде «соответствия» или «когерентности»), утверждая взамен, что разговоры об истине — это разговоры о чём-то весьма малозначительном. Например: к утверждению высказывания «p» ничего не добавляется, если сказать «истинно, что p», так что предикат «... истинно» избыточен (отсюда название этой версии — «избыточная теория»); или, самое большее, «истинно» просто выражает согласие или подчеркивает сказанное (точка зрения Стросона); либо