История философии - Энтони Грейлинг

посредством тщательного прояснения понятий и прослеживания связей между ними. Хотя они уже не питали надежд своих предшественников на то, что формальная логика послужит идеальным языком для выражения и тем самым решения философских проблем, они разделяли их скептицизм в отношении метафизики как проекта построения грандиозных теорий о природе реальности. И они полагали, что один из хороших способов начать исследование понятий и их взаимосвязей — это анализ языка, причем не просто ради него самого, как всегда утверждали критики, а как хорошая и, возможно, необходимая отправная точка.

Будучи эволюционным шагом аналитической философии, этот довольно стандартный взгляд представляет собой отход от чрезмерных амбиций ранних аналитических философов в отношении логики и, как следствие, от идеи, что философия сама по себе станет частью науки. Это притязание на логику было стремлением к «идеальному языку» в смысле characteristica universalis Лейбница, «логически совершенного языка» Рассела или формального исчисления Карнапа для «логического построения мира». Целью формулирования идеального языка было избежать опасности, исходящей от обманчивой природы обыденного языка с его искаженными представлениями о том, как мы думаем о мире. Более скромная идея «философии обыденного языка» заключалась в том, что этой же цели можно достичь не путем перевода на формальный язык (что, в конце концов, оказалось неосуществимым), а за счет устранения искажений в самом языке. Но она не заходила так далеко, как поздний Витгенштейн с его убеждением, что все философские проблемы исчезают при рассмотрении обычного повседневного употребления языка. В лучшем случае предполагалось, что таким образом исчезнут некоторые проблемы, в то время как другие станут более податливыми, если уделить пристальное внимание различиям и нюансам употребления и — в тех случаях, когда они различаются, — значения.

Из-за этого последнего момента, а также из-за его корней, уходящих в более амбициозное стремление к логической регламентации языка для формального анализа, часто говорят, что аналитическая философия двадцатого века совершила «лингвистический поворот». И, как показывают эти разнообразные подходы, так оно и есть. Исследование языка и способов его употребления — это наш путь к исследованию того, как мы мыслим, а наше мышление раскрывает то, каким мы представляем себе мир и почему мы думаем о нем именно так. Следовательно, в сущности, можно сказать, что исследование нашего языка — это исследование нашего мира, нашего мира, феноменальной реальности, в которой мы живем и о которой говорим, тогда как другому, иному проекту (науке) предоставляется формулировать способы мышления о том, каков мир, так сказать, ноуменально: о структуре и свойствах реальности, лежащей за пределами и рамками повседневного опыта.

Двумя фигурами, которые наиболее парадигматически представляют «философию обыденного языка» (помимо Витгенштейна), являются Гилберт Райл и Джон Остин. Различия между ними как в стиле, так и в интересах иллюстрируют широкий спектр того, что может подпадать под ярлык «философии обыденного языка».

Гилберт Райл (1900–1976) провел всю свою карьеру — за исключением военной службы в годы Второй мировой войны — в Оксфорде, где стал дуайеном философского сообщества, вершителем судеб, чье мнение о тех или иных людях могло без лишних проволочек обеспечить им академическую карьеру. Его влияние в этом отношении ощущалось даже в далекой Австралии. Он был доброжелательным коллегой, всю жизнь оставался холостяком и, подобно своим более молодым современникам и протеже А. Дж. Айеру и П. Ф. Стросону, отличался изысканным стилем как философский писатель, предпочитая сдержанную и неброскую элегантность слога, которая у некоторых более поздних оксфордских философов переродилась в то, на что критики не без оснований сетуют как на практически непостижимую манерность, запутанность и изощренность, выдаваемые за утонченность*.

Райл видел в философии разновидность концептуальной географии. В начале своей самой влиятельной книги «Понятие сознания» (1949) он пишет: «В этой книге предлагается то, что с оговорками можно охарактеризовать как теорию сознания. Но она не дает новых сведений о сознании. Мы обладаем огромным объемом информации о сознании — информации, которая не выводится из аргументов философов и не опровергается ими. Философские аргументы, составляющие эту книгу, призваны не расширить наши знания о сознании, а исправить логическую географию тех знаний, которыми мы уже располагаем». Все мы с большой легкостью используем ментальные понятия, помогающие нам понимать других людей и взаимодействовать с ними в повседневных делах; однако одно дело — знать, как применять эти понятия, и совсем другое — понимать их связи друг с другом и с нементальными понятиями. «Многие люди умеют разумно пользоваться понятиями, но не могут разумно рассуждать о них, — замечает Райл, — они прекрасно ориентируются в своем приходе, но не могут ни составить его карту, ни прочесть ее».

Картографическую метафору следует воспринимать всерьез. «Определить логическую географию понятий — значит выявить логику суждений, в которых они используются, то есть показать, с какими другими суждениями они совместимы и несовместимы, какие суждения из них следуют и из каких суждений следуют они сами». Обратите внимание, что Райл, подобно Расселу и позитивистам, говорит о «выявлении логики суждений, в которых используются [понятия]»; однако он имеет в виду не «перефразирование на язык логического символизма», а прослеживание связей. В этом заключалось новое понимание аналитической философией своей логической задачи: это был переход от более формального к менее формальному представлению о роли логики.

Мишенью Райла в «Понятии сознания» является дуализм сознания и тела Декарта — тезис о том, что существуют ментальная и физическая субстанции и они принципиально различны. Он назвал картезианский дуализм «мифом о призраке в машине» и утверждал, что этот миф возник в результате неправомерного переноса понятий, относящихся к одной сфере дискурса, в другую сферу, где им не место. Принятие и использование этого мифа о сознании он назвал «официальной доктриной», поскольку очень многие философы, психологи и другие исследователи беспрекословно принимали его за истину.

Райл назвал «категориальной ошибкой» весьма распространенное неверное применение понятий. Один из приводимых им примеров таков: представьте, что ребенку говорят, будто он увидит прохождение торжественным маршем армейской дивизии. Мимо проходят и скрываются из виду ее батальоны, батареи и эскадроны, после чего ребенок спрашивает: «Но где же дивизия?» Как отмечает Райл, это прохождение было «не парадом батальонов, батарей, эскадронов и дивизии; это был парад батальонов, батарей и эскадронов самой дивизии». Точно так же Райл представляет себе иностранца, которого привели на крикетный матч и показали ему бьющих, полевых игроков и боулеров, после чего тот спрашивает: «Но кто же остался, чтобы внести свой вклад в знаменитый командный дух?» В этом и заключается ошибка, на которой зиждется понятие сознания как субстанции, отличной от тела: существуют ментальные силы,