История философии - Энтони Грейлинг

также растет совокупный объем знаний. Вместо этого он утверждает, что понятия и теории прежней парадигмы отличаются по своему содержанию от понятий и теорий последующей парадигмы, даже если при этом используются те же самые слова; меняются сами значения выражений. Этот аспект его взглядов подчеркивал Пол Фейерабенд (1924–1994), что предполагало радикальный релятивизм, при котором не существует способа сравнения или выбора между конкурирующими парадигмами — например, танцем дождя у племени сиу и засевом облаков йодидом серебра для вызывания осадков. Фейерабенд называл различные парадигмы «несоизмеримыми» и утверждал, что не только невозможно рассудить ритуал сиу и химические процедуры вызывания дождя, но даже такие слова, как «температура» и «масса», имеют разные значения в разных парадигмах.

Лакатос стремился примирить взгляды Куна и Поппера, утверждая, что «парадигму» первого можно переосмыслить как «исследовательскую программу», и что постепенная фальсификация элементов в «защитном поясе» вспомогательных гипотез исследовательской программы приведет к отказу от нее, когда ядро теории больше невозможно будет защищать. Достоинство предложения Лакатоса состоит в том, что, отвергая резкие изменения и сдвиги куновской модели, оно лучше соответствует очевидному кумулятивному и эволюционному характеру роста научного знания. В то же время оно должно отвечать на вопрос, подобный поднятому Фейерабендом: означает ли слово «электрон» для его первооткрывателя Дж. Дж. Томсона то же самое, что и в квантовой теории? Нет; однако в ответ можно сказать, что здесь существует преемственность, поскольку квантовая теория выработала более глубокое и точное понимание понятия электрона, чем то, которое было доступно Томсону.

ВИТГЕНШТЕЙН: ПОЗДНЯЯ ФИЛОСОФИЯ

После своего возвращения в Кембридж в 1929 году — будучи за несколько лет до этого убежден Морицем Шликом и Фридрихом Вайсманом из Венского кружка в том, что он вовсе не решил все проблемы философии, как он заявлял в «Логико-философском трактате», — Витгенштейн писал чрезвычайно много. Он подготовил рукопись, на которой основывалась его заявка на исследовательскую стипендию в Тринити-колледже и которую он, по-видимому, намеревался превратить в книгу; эта работа, наряду с некоторыми другими текстами, написанными Витгенштейном в течение последующих двух десятилетий, обсуждалась с издательством Cambridge University Press, но он так и не остался доволен ими настолько, чтобы опубликовать.

Тем не менее его взгляды стали известны в философских кругах — частично из уст в уста, частично благодаря дискуссиям с коллегами и гостями, а частично через распространение рукописей, в особенности «Голубой» и «Коричневой книг», содержавших записи лекций Витгенштейна в Кембридже в 1933–1934 и 1934–1935 годах соответственно. Позже эти тетради были опубликованы вместе под названием «Предварительные исследования к „Философским исследованиям“» (с намеком на одну из главных работ, возникших в этот период и вышедших уже после смерти Витгенштейна, — «Философские исследования» (1953)).

Витгенштейн начинает «Философские исследования» с утверждения, что их следует читать параллельно с «Трактатом», чтобы иметь возможность сравнить их; это подразумевает, что такое сопоставление наглядно покажет, в каких именно отношениях взгляды его ранней работы были ошибочными. В одном важном отношении между ранней и поздней философией прослеживается преемственность: на обоих этапах Витгенштейн утверждал, что философские проблемы возникают из-за нашего непонимания того, как функционирует язык. Изменилось же его представление о том, как именно функционирует язык.

В «Трактате» утверждалось, что язык обладает уникальной глубинной логикой, которую способен обнаружить анализ, выявляющий его структуру; этот анализ демонстрирует «изобразительное» отношение между предложениями языка и миром, опирающееся на денотативную связь между «именами» и «объектами» в основаниях этих двух параллельных структур. В «Философских исследованиях» ведущая идея состоит в том, что язык, вместо единой глубинной сущности, состоит из множества различных практик — Витгенштейн назвал их «языковыми играми», — внутри каждой из которых значение выражений заключается в их употреблении в контексте («форме жизни»), служащем окружением для данной языковой игры.

Это знаменует еще одно различие между подходом «Трактата» и поздними взглядами Витгенштейна. В «Трактате» он пытался дать строго систематическое описание; теперь же он утверждал, что это неверный путь. Вместо изобретения теорий для решения философских проблем нам следует рассматривать свою задачу как «терапевтическую» — «растворение» этих проблем путем демонстрации того, что они возникают из-за неправильного употребления языка. Метафора терапии применяется с полной серьезностью: «Философ трактует вопрос так же, как лечат болезнь». Он видоизменяет метафору: «Какова твоя цель в философии? — Показать мухе выход из мухоловки».

Главный источник недоразумений возникает тогда, когда мы берем выражение из одного контекста употребления и переносим его в другой, где ему не место. Если мы обратимся к правильному употреблению выражений, мы сможем противостоять искушению — «порыву» — применять их неверно. Мы начинаем — как неявно делал это и «Трактат» — с принятия обманчивой точки зрения, будто мы заучиваем названия предметов, связывая их с самими предметами. Витгенштейн цитирует святого Августина, описывающего, как старшие указывали ему на вещи и произносили их названия, чтобы научить его говорить. При такой модели, по словам Витгенштейна, мы неизбежно приходим к мысли, что «каждое слово имеет значение. Это значение сопоставлено со словом. Оно есть объект, который слово представляет». И затем мы начинаем предполагать, что предложения представляют собой сочетания имен. Таков взгляд «Трактата». Он заставляет нас искать сущность языка как нечто скрытое: «логическую форму», лежащую под поверхностью.

Но на самом деле то, как функционирует язык, утверждает он теперь, открыто нашему взору. Стоит нам посмотреть в нужное место, как мы увидим, что язык — это не нечто единое и однообразное, а множество различных видов деятельности. Мы описываем, сообщаем, информируем, утверждаем, отрицаем, размышляем, отдаем приказы, задаем вопросы, рассказываем истории, шутим, поем, приветствуем, проклинаем, молимся, вспоминаем, лицедействуем, благодарим, предупреждаем, жалуемся и делаем многое другое. Каждый из этих видов деятельности представляет собой языковую игру: «термин „языковая игра“ призван подчеркнуть, что говорение на языке является частью деятельности или формы жизни». Упоминание «игр» не подразумевает чего-то несерьезного; Витгенштейн опирается на тот факт, что нет ничего общего для всех игр, никакой единой сущности или определяющего свойства, которое делало бы игрой все то, что является игрой, и отличало бы все игры от не-игр.

«Обрати внимание... на процессы, которые мы называем „играми“. Я имею в виду настольные игры, карточные игры, игры с мячом, Олимпийские игры и т. д. Что общего у них всех? — Не говори: „Там должно быть что-то общее, иначе они не назывались бы ‚играми‘“, — но вглядись и посмотри, есть ли что-нибудь общее для всех. — Ибо, если ты посмотришь на них, ты не увидишь чего-то общего для всех, но заметишь сходства, отношения, и притом целый ряд их... Я не