История философии - Энтони Грейлинг

КУАЙН (1908–2000)

Уиллард Ван Орман Куайн, которого друзья и коллеги звали просто «Ван», родился в Акроне, штат Огайо, который тогда был мировой столицей резиновых шин. Его отец был успешным бизнесменом в этой отрасли. Какая-то скрытая связь с колесами, возможно, и пробудила в Куайне великую любовь к путешествиям. Он стремился посетить как можно больше стран, даже если для этого требовалось всего лишь переступить черту границы одной ногой, чтобы иметь право сказать, что он там побывал. Ему в шутку предлагали назвать автобиографию, где путешествиям уделено куда больше внимания, чем философии, «Движущийся Ван» (в оригинале — «A Moving Van», что созвучно английскому обозначению мебельного фургона).

Способности к логике проявились у него рано; он писал: «Мне было, наверное, лет девять, когда я начал беспокоиться о нелепости рая и вечной жизни, а также об опасности, которой я подвергал себя этими греховными сомнениями. Вскоре я понял, что эта опасность иллюзорна, если сомнения справедливы». В Оберлинском колледже, будучи студентом-математиком, он услышал о Расселе и математической философии и пришел от них в полный восторг. Еще одним важным источником влияния стала бихевиористская психология Дж. Б. Уотсона. И то и другое сформировало его философское мировоззрение.

Поскольку в то время в Гарвардском университете преподавал А. Н. Уайтхед, его былая совместная работа с Расселом побудила Куайна подать документы в тамошнюю аспирантуру. Он начал обучение осенью 1930 года под (по всей видимости, чисто номинальным) руководством Уайтхеда и защитил докторскую диссертацию всего за два года. Она называлась «Логика последовательностей: обобщение Principia Mathematica»*. Благодаря этому он получил дорожную стипендию (Travelling Fellowship) и отправился в Вену, где посещал лекции Шлика и собрания Венского кружка, встретив там Курта Гёделя, А. Дж. Айера и Фридриха Вайсмана. Он надеялся встретиться с «великим Витгенштейном», как он назвал его в письме к родителям, зная, что, хотя тот и находился в Кембридже, летом он мог вернуться в Вену. Однако в итоге он так и не встретился с Витгенштейном.

Куайн побывал также в Варшаве, где встретился с логиками Станиславом Лесневским, Альфредом Тарским и Яном Лукасевичем, и в Праге — это была самая важная часть его поездки, поскольку там он слушал лекции Карнапа и часами дискутировал с ним. «Я с жадностью посещал лекции Карнапа, — писал Куайн. — [Он] был моим величайшим учителем. В течение шести лет я оставался верным его учеником. В последующие годы его взгляды продолжали эволюционировать, как и мои, но в расходящихся направлениях. Но даже там, где мы расходились во мнениях, он все равно задавал тему; ход моих мыслей во многом определялся проблемами, которые, как мне казалось, порождала его позиция».

За исключением службы в ВМС США во время Второй мировой войны, вся карьера Куайна прошла в Гарвардском университете. За свою долгую жизнь — он дожил до девяноста двух лет и умер в Рождество последнего года двадцатого века — Куайн опубликовал более двадцати книг и множество статей, внеся вклад в теорию познания, логику, философию языка и философию науки. Его осыпали почетными докторскими степенями, премиями и медалями, и он, вероятно, был наиболее увенчанным почестями философом своего века.

Два ключевых принципа философского мировоззрения Куайна — это натурализм и экстенсионализм. Его натурализм состоит в признании того, что естественные науки предлагают наилучшие из имеющихся у нас объяснений природы реальности и способов ее познания, — таким образом, наука обеспечивает нас и онтологией, и эпистемологией. Поскольку наука всегда открыта для пересмотра в свете новых свидетельств, в эпистемологии он был фаллибилистом. Он отвергал идею существования некоей внешней по отношению к науке философской платформы, с высоты которой можно было бы оценивать допущения, методы и теории науки с целью их обоснования или критики.

Принять то, что наука определяет нашу онтологию — наши представления о том, что существует, — значит принять физикализм, воззрение, согласно которому существует лишь то, что описываемо в физических терминах. Это, разумеется, влечет за собой вывод об отсутствии таких нефизических сущностей, как боги или формы Платона, и, в частности, в философии сознания — о том, что все ментальные явления представляют собой исключительно физические явления или причинно обусловлены ими. Соответственно, это означает, что сопряженная с ним эпистемология представляет собой последовательный эмпиризм. Однако в натурализме Куайна есть одна неожиданная деталь. Он счел необходимым включить в свою онтологию одну категорию абстрактных сущностей, а именно множества, которые требуются для математики, — а поскольку наука невозможна без математики, мы, по словам Куайна, вынуждены признать, что множества существуют наряду с физическими объектами.

Но это согласуется со вторым ключевым принципом Куайна — экстенсионализмом. Как уже отмечалось в связи с предложенным Фреге решением головоломки о контекстах, в которых кореферентные термины нельзя взаимозаменять salva veritate, экстенсиональный контекст или язык — это такой контекст или язык, где подобная взаимозаменяемость происходит без проблем, тогда как интенсиональный контекст (обратите внимание на написание: интенсиональный с «с», а не интенциональный с «ц»)* — это контекст, в котором взаимозамена может изменить истинностное значение предложения, в которое встроены эти термины. Высказывание «Цицерон написал De Amicitia» истинно и остается таковым, когда вместо «Цицерон» подставляется «Туллий»; однако «Туллий» нельзя подставить вместо «Цицерон» в предложении «Том верит, что Цицерон написал De Amicitia», поскольку, хотя утверждение, что Том верит, будто Цицерон написал De Amicitia, может быть истинным, если он не знает, что Цицерон и Туллий — одно и то же лицо, утверждение, будто он верит, «что Туллий написал De Amicitia», окажется ложным.

Куайн утверждал, что единственно приемлемыми являются экстенсиональные языки, а попытки объяснить что бы то ни было — будь то логика, наука или язык — с помощью таких интенсиональных понятий, как «значение» или «аналитичность», либо модальных понятий наподобие «возможно» и «необходимо», ошибочны. Того, что теория является экстенсиональной, может быть недостаточно для ее понимания, но это необходимое условие. Образцом экстенсионального языка служит логика предикатов, и ее можно использовать для установления онтологии любой конкретной теории путем ее перевода в логические термины — способом, аналогичным тому, как Рассел трактовал предложения, содержащие дескрипции. Относительно любого x, по которому теория «осуществляет квантификацию» — то есть использует квантор, чтобы сказать «существует по крайней мере один x», — данная теория утверждает, что он существует. Куайн сформулировал это в виде лозунга: «Существовать — значит быть значением переменной». Заметим, что объекты, по которым теория готова осуществлять квантификацию, говорят нам лишь о том, существование чего постулирует сама эта теория; это не говорит нам о том,