История философии - Энтони Грейлинг

До сих пор принцип верификации приводился в ограниченной форме — как утверждение о том, что предложение фактически незначимо, если для конкретного человека не существует средств верификации того, о чем это предложение сообщает. Но этот принцип можно обобщить: если то, о чем говорится в предложении, никто не может верифицировать, то такое предложение безоговорочно является фактически незначимым. В этой форме сам принцип требует уточнения: фактически незначимыми являются те предложения, для которых не существует средств верификации в принципе. Без этого уточнения конкретное предложение могло бы считаться бессмысленным в силу чисто случайного факта, что его до сих пор никто не верифицировал, но становилось бы осмысленным, как только кто-то это сделает.

С этой точкой зрения связаны очевидные проблемы. Во-первых, всеобщие законы науки не являются верифицируемыми даже в принципе, если под «верификацией» понимать предоставление доказательств их истинности. Они могут находить сильное подтверждение в повторяющихся экспериментах и накопленных свидетельствах, но не могут быть верифицированы окончательно. Другой жертвой становится история: каким образом истинность утверждений о прошлом может быть верифицирована настоящими или будущими наблюдениями? Тем не менее и наука, и история представляют собой совокупности фактически значимых предложений. Хуже того, даже утверждение о каком-то наблюдаемом в данный момент физическом объекте невозможно верифицировать исчерпывающим образом, поскольку число наблюдений, имеющих отношение к его верификации, может быть бесконечным; и пока остается возможность того, что одно-единственное будущее наблюдение опровергнет то, что утверждается об объекте, это высказывание не считается и не может считаться верифицированным.

Ответом верификационистов стало предложение либерализировать принцип, чтобы он допускал случаи, когда возможно лишь получение свидетельств, имеющих отношение к истинности высказывания. С этой точки зрения предложение является фактически значимым, если эмпирические процедуры выступают хотя бы необходимым условием для попыток определить его истинностное значение.

Но это лишь заставляет проблему возникнуть в другом месте, а именно в связи с природой «релевантности». То, какое свидетельство является «релевантным» за или против утверждения об эмпирических фактах, во многом представляет собой вопрос методологического выбора. То, что считается релевантным свидетельством, может сильно варьироваться в зависимости от концептуальной стратегии наблюдателей, однако лишь при релятивистском подходе («твоя истина — твоя, а моя — моя, даже если они противоположны») значение терминов менялось бы вместе с релевантным контекстом верификации. К примеру, предположим, что во время засухи в какой-то далекой стране пошел дождь. По мнению задействованных ученых, непосредственной причиной дождя стал засев облаков иодидом серебра с самолета. По мнению местных жителей, дождь был вызван ритуальным танцем дождя, который исполнил колдун. Каждое направление мысли имеет свои представления о том, что считать релевантным свидетельством для верификации своего утверждения. Конечно, это не самый удачный пример, поскольку дальнейшие проверки разрешили бы этот спор; однако он наглядно иллюстрирует проблему.

Лучший пример дает «парадокс воронов». Утверждение «все вороны черные» логически эквивалентно утверждению «ничто из того, что не черно, не является вороном» («все не-черные предметы являются не-воронами»)*. Это означает, что вы можете подтвердить утверждение «все вороны черные», глядя на любой не-черный предмет, чтобы убедиться, что это не ворон. Таким образом, моя белая рубашка становится свидетельством того, что все вороны черные. Но очевидно, что цвет моей рубашки не имеет никакого отношения к воронам: он не релевантен для установления истинности утверждения «все вороны черные». Итак, каков же критерий релевантности, который делает то или иное эмпирическое свидетельство полезным для верификации суждения?

Более изощренные попытки обосновать принцип верификации в качестве критерия осмысленности опирались на идею о том, что предложение верифицируемо, если оно влечет за собой высказывания о том, что может быть предметом наблюдения. Возражение против этого состоит в том, что истинность предложения о некотором физическом положении дел совместима с ложностью любого связанного с ним отчета о наблюдении. Предположим, кто-то говорит: «Джонс находится на другой стороне улицы», а я смотрю, но не вижу Джонса — возможно, потому, что он только что зашел в магазин или его скрыл проезжающий автобус. То, что я не вижу Джонса — то есть истинность высказывания «Я не вижу Джонса на другой стороне улицы», — совместимо с истинностью утверждения «Джонс находится на другой стороне улицы». Было бы нелепо полагать, что неудавшееся наблюдение отменяет истинность последнего высказывания. Если то, о чем говорится в предложении, истинно, а высказывание наблюдения, которое оно должно влечь за собой, ложно, мы получили бы противоречие; однако в данном примере нет никакого скрытого противоречия.

Возражение, которое поспешили выдвинуть противники верификационизма, заключается в том, что сам этот принцип не подпадает ни под одну из категорий значимых суждений, для разграничения которых он используется. Он не является ни тавтологией, ни эмпирически верифицируемым утверждением. Каков же тогда его статус, вопрошали критики? Одно из предположений состоит в том, что он представляет собой конвенцию — в том смысле, что предлагает такое определение осмысленности, которое согласуется с условиями, практически удовлетворяемыми эмпирически информативными суждениями. Добавьте к этому идею о том, что априорные положения логики и математики имеют значение по определению, а также предписывающий элемент, согласно которому только высказывания этих двух классов должны считаться обладающими истинностным значением, а затем установите, что только обладающие истинностным значением высказывания могут считаться буквально осмысленными, — и перед вами принцип верификации.

Трудность здесь двоякая. Предписывающий элемент можно оспорить как чисто произвольное установление правил; а дескриптивный элемент можно оспорить на том основании, что он в лучшем случае показывает, что суждения метафизики, этики, эстетики и теологии не подпадают под классы высказываний, предпочитаемые логическими позитивистами, откуда вовсе не следует, будто они лишены истинностного значения или смысла. В лучшем случае дескриптивный элемент лишь подтверждает то, что и так признано: объяснение значения и — если это понятие применимо — истинностного значения высказываний (или предельно общих суждений о природе мира либо человеческого опыта) требует иного подхода, отличного как от объяснения утверждений о наблюдаемых явлениях, так и от того, что характеризует формальные языки. Само по себе это не дает никаких оснований для исключения метафизики или любой другой области исследований исключительно ради того, что может принести пользу естествознанию.

Эти возражения, как считается, подорвали верификационизм в такой степени, что, по крайней мере в его первоначальной логико-позитивистской форме, его больше никто не разделяет. Однако, как уже упоминалось, последствия этой дискуссии все еще прослеживаются в философии науки, философии языка и метаэтике, и отдельные их аспекты мы рассмотрим ниже.

Мориц Шлик был убит на главной лестнице Венского университета в 1936 году: его застрелил