История философии - Энтони Грейлинг

Но это возражение бьет мимо цели. Мысль Даммита состоит в том, что понимание предложения складывается из знания двух вещей о нем: что именно его бы верифицировало и что бы его фальсифицировало. Это теория о том, что мы должны знать, чтобы понимать предложения нашего языка, а именно — о процедурах верификации. Это не теория о природе существующего. Вот почему можно утверждать, что ошибочно усматривать в этой теории метафизические следствия, поскольку на самом деле речь идет об эпистемологических связях между тем, что мы говорим, и той областью, о которой мы говорим. Традиционный метафизический спор велся между материализмом и идеализмом, причем оба эти направления выдвигали тезисы о природе реальности. Спор между реализмом и антиреализмом в философии языка идет о том, какую концепцию истины нам следует использовать для объяснения значения. Поэтому вполне можно сказать, что использование термина «реализм» для выражения сути того, что стоит на кону в концепции истины, выходящей за пределы верификации, вводит в заблуждение — как бы естественно это ни казалось, — учитывая, насколько легко такое словоупотребление смешивается с «реализмом» как метафизической позицией.

Хотя большая часть дискуссий о теории значения вращалась вокруг идей, рожденных Дэвидсоном и Даммитом, существовали и другие заслуживающие внимания концепции. Одной из них является коммуникативно-интенциональная теория, выдвинутая Полом Грайсом (1913–1988). Вместо анализа структуры языка Грайс сосредоточил внимание на том, какой эффект говорящий намерен произвести на слушателей или читателей, распознающих его намерения. Значение высказывания — это, грубо говоря, содержание этого намерения. Это «значение говорящего» (utterer’s meaning). Существует также «вневременное значение» (timeless meaning), производное от значений говорящего; оно представляет собой значение определенной словесной формулировки, которую говорящие могут, так сказать, хранить в своем репертуаре высказываний и использовать для выражения того, что они намерены передать. Эту идею можно объяснить следующим образом: языковая практика говорящих наделяет формулировку «значением» благодаря их сходным намерениям вызывать сходные эффекты у своих слушателей, так что, когда данная формулировка закрепляется в этой роли, любой из них может использовать ее для выражения того, что хочет сказать, и быть понятым окружающими. «Вневременное значение» — это, по сути, значение предложения, которое предложение приобретает тогда, когда среди говорящих укореняется практика использовать его для передачи именно того намерения, для выражения которого, как все понимают, оно и служит.

Грайс также ввел понятие конверсационной импликатуры — того, что слушатель распознает как подразумеваемое самим способом, каким говорящий что-либо говорит. Например, предположим, я спрашиваю коллегу, хорош ли некий студент в философии, и она отвечает: «У него красивый почерк». Из этого я могу вполне разумно заключить, что этот студент — далеко не будущий Платон. Грайс заметил, что язык — это совместная деятельность, в которой и говорящие, и слушающие вносят свой вклад в успех коммуникации. Если говорящий спрашивает: «Не могли бы вы закрыть окно?», слушатель, скорее всего, закроет окно, а не просто скажет «Да» и продолжит сидеть на месте, хотя такой ответ буквально верен — он мог бы это сделать, у него есть руки и ноги, он находится рядом с окном и так далее, — но его простое «Да» в данных обстоятельствах не отвечает цели высказывания говорящего. Грайс описал набор принципов, управляющих импликатурой и коммуникацией. Один из них, «принцип кооперации», состоит в том, что, вступая в разговор, говорящий должен предоставлять надлежащий объем информации — ни слишком много, ни слишком мало, — которая, по его мнению, является одновременно истинной и уместной в данных обстоятельствах. Слушатель должен исходить из того, что дело обстоит именно так, и соблюдать те же ограничения в своем ответе.

Крупным направлением наряду с теориями значения была разработка теорий референции. Фреге исходил из того, что референция собственного имени, такого как «Аристотель», фиксируется благодаря тому, что говорящие связывают с этим именем описание или набор описаний, например «ученик Платона и учитель Александра Великого», и эти описания позволяют говорящим обнаружить референт имени. Рассел соглашался с этим применительно к общему случаю дескриптивного знания, добавляя идею о том, что в актах непосредственного знакомства с каким-либо предметом на него можно ссылаться с помощью указательного местоимения «это». Эти идеи были модифицированы более поздними мыслителями, среди которых были Сёрл и Стросон, предположившие, что языковые сообщества фиксируют референцию имен посредством пучков дескрипций, любого подмножества которых достаточно для идентификации носителя имени. Это позволяло такому сообществу обнаружить, например, что дескрипция, традиционно связываемая с неким индивидом, на самом деле к нему неприменима, не теряя при этом связи между именем и именуемым индивидом. Например, предположим, что открытие древнего папируса убедительно доказывает, что Аристотель не учил Александра. Этот факт не означал бы, что имя «Аристотель» больше не именует Аристотеля, ведь если бы это было так, то утверждение «Аристотель не учил Александра» не являлось бы информацией об Аристотеле.

Иными словами, эта идея гласит, что ни одна отдельная дескрипция, которая стандартно считается применимой к Аристотелю, не обозначает свойство, существенное для Аристотеля. Это согласуется с интересной коррективой, которую Кит Доннелан (1931–2015) внес в вопрос о роли дескрипций в референции. Он отметил, что мы иногда можем успешно сослаться на кого-то, используя дескрипцию, которая на самом деле к нему неприменима — например, когда мы привлекаем внимание к кому-то, говоря «женщина, пьющая шампанское», тогда как на самом деле она пьет газированную воду. Доннелан утверждал, что поэтому мы должны отличать референциальное употребление дескрипций от атрибутивного употребления, причем в последнем случае важно, чтобы дескрипция действительно соответствовала действительности. Например, предположим, что некто по фамилии Смит зверски убит. Мы можем не знать, кто совершил преступление, но можем сказать: «Убийца Смита безумен». Здесь дескрипция «убийца Смита» употребляется атрибутивно; то, что мы утверждаем, относится непосредственно к этому конкретному человеку. Теперь предположим, что Джонс был ошибочно осужден за убийство Смита, так что его называют «убийцей Смита», и мы снова говорим: «убийца Смита безумен». Даже если эта дескрипция к нему истинно или должным образом не применима, ее достаточно, чтобы выделить его в дискуссиях о нем.

Доннелан полагал, что это различие показывает, что и Рассел, и Стросон ошибались в отношении дескрипций в своем споре. Рассел полагал, что сказать «F есть G» означает сказать «существует один и только один предмет, являющийся F», что было бы верно только в атрибутивных случаях (и только если контекст придает смысл утверждению об уникальности; как когда один из супругов говорит