Красное вино - Франтишек Гечко

что может за ними скрываться, и объединяет двух волчиндольцев. Бывают в жизни минуты, когда людей на время подчиняет себе сила, которая страшнее смерти, — и они, пусть против воли, тянут одно ярмо. Пошагать бы им так подольше — и взаимный гнев увял бы и высох, зато проклюнулась бы и разрослась любовь. Сейчас они искренне пожали друг другу руки. И слова их потекли, перемешиваясь…

Стоп! Привезли газеты. Вот оно: «…из учеников виноградарской школы Западного Города, к счастью, лишь один ранен смертельно — Марек Габджа, но есть еще надежда…»

Урбан Габджа плохо видит, плохо слышит — он только страдает. Зато Сильвестр Болебрух видит и слышит хорошо — он-то не страдает: он рад, что не нужно ему больше носить в груди тоску. Вернувшись домой, он положил газету на стол и спокойно принялся за работу. Но Люция жадно схватила газету. Пробежала глазами — побелела. Не усидела дома, прокралась за конюшней в сад, оттуда — в амбары. Забилась в самый темный уголок. Здесь можно громко плакать, кричать, стонать. Никто здесь не найдет ее, не услышит.

Вот так же мучился от сердечной боли ее отец. Сквозь щелку в дощатой стене амбара смотрел, как нападали его псы… Разница та, что не от любви сжигала его боль — от ненависти. На том же самом месте стоит теперь и плачет дочь Сильвестра. Чем больше любишь — тем бездонней горе! Но существует на земле и милосердие: оно поднялось по дороге меж сиреневых кустов, приняв облик Штефана Червика-Негреши. Девочка просунулась в отверстие, в котором ходит колесо конского привода, спрыгнула на дорогу.

— Нам ничего нет?

— Не бойся, ласточка, ничего с ними не случилось, — успокоил ее Негреши.

Люция жадно проглотила содержание открытки от Иожка и вернула ее письмоносцу. Попался бы сейчас брат под руку — отколотила бы!

— Габджам нет письма?

— Только Мачинкам.

Если б она подождала, Негреши без всяких околичностей рассказал бы ей, что пишет домой Либор. Все равно он по дороге прочитывает все, что плохо заклеено. Но Люцийки уже и след простыл — вон мелькает ее голова за кустами сирени, по дороге вниз, к Волчьим Кутам. У часовни святого Венделина встретила дядю Либора Мачинки.

— Далеко, дяденька?

— К Габджам… пусть не маются зря…

— Дайте я отнесу!

Мачинка охотно отдал ей письмо племянника. Ведь и Люция имеет право прочитать его, узнать, что с братом. Однако, прочитав имя брата, не порозовела Люция. То, что она ищет, находит она лишь в самом конце письма. Зато эта последняя фраза бросила улыбку на ее лицо — Люцийка даже пошатнулась от счастья и весело, вприпрыжку, побежала к Габджам. Подняв письмо над головой, еще с порога крикнула:

— Марек живой, не горюйте!

Кристина не в силах была говорить. Она только крепко обняла Люцию.

А потом ничего уже особенного не было. Только через несколько дней, под вечер, Большой Сильвестр вместе с дочерью ждал на блатницкой станции поезда из Сливницы. Он приехал на лошадях за сыном, но отвезет и его товарищей. Не идти же им пешком, когда телега есть!

Подошел поезд. Приветствия, рукопожатия. Надо было получить чемодан Иожка из багажа. А Мареку очень захотелось пить; колодец был за станцией, окруженный живой изгородью. Люцийка пошла следом за Мареком, и сердечко ее билось, как колокол на звоннице святого Урбана.

— Что же ты не писал, глазастый? Ваши все очи выплакали! — Люция осмотрела розовый пластырь у него на виске. — Больно?

— Нет!

Она погладила его по виску.

— Если бы ты помер, ваши с ума бы сошли…

Дальше говорить было нельзя — Большой Сильвестр уже садился в телегу. Пришлось бежать бегом, а потом рассказывать отцу, что нигде нет такой вкусной воды, как на блатницкой станции. Марек покраснел: Люцийка и не пила воду!

Когда все разместились в телеге, Люцийка по очереди стала требовать аттестаты у мальчиков. Сначала у брата. У него отметки были неплохие, почти все двойки. Такие же оказались и у Либора Мачинки. Сильвестр пустил коней шагом, тоже просмотрел аттестат сына, порадовался: три единицы, семнадцать двоек. У Либора — двойкой больше. У Криста отметки неважные, но он не провалился.

— Татенька, посмотрите, что у Марека!

Сильвестр взял аттестат Габджи, но не долго любовался им, быстро вернул. Он предпочел бы видеть такой у сына.

— А у Габджи еще один есть, — сообщил Крист.

Люцийка приставала до тех пор, пока Марек не вытащил и второй аттестат. И она была так счастлива, что не удержалась, еще раз крикнула отцу:

— Тата, поглядите, Марек сдал и за гимназию!

Но голос девочки утонул в грохоте колес — Большой Сильвестр заторопился, подхлестнул лошадей. Время стояло жаркое, начиналась страда…

— Что ты привез мне из Праги? — тихо спросила Люция.

Марек похолодел: он никому ничего не привез, некогда было! Теперь это мучило его. А телега с грохотом катилась в темноте между двумя рядами акаций, образующих в этом месте свод; еще немного, и будет поворот к Волчиндолу. Марек приоткрыл свой сундучок, вынул плоскую коробку, перевязанную шпагатом, и там, где акации были гуще всего, шепнул:

— Вот… Только спрячь!

Люция молниеносно спрятала коробку под сиденье. После этого в телеге стало тихо: говорить больше было не нужно. Марек досадовал на себя за свой поступок. Люция радовалась подарку. Видимо, одинаково сильны в человеке чувства радости и сожаления.

Когда Марек сошел на Волчьих Кутах и благодарил Большого Сильвестра, он не в состоянии был смотреть на Люцию. Она выманила у него то, что предназначалось маменьке! А маменька вышли из дому, кинулись ему навстречу — полетели, как на крыльях!

Однако, оглядевшись дома, «студент» нашел выход: отцу подарил аттестат виноградарской школы, матери — свидетельство об окончании гимназии. И если рассудить здраво, такой документ для матери — куда более ценный подарок, чем портрет, подаренный той… длинноногой, глазастой…

ВМЕСТО РЕБЕНКА — ТРИ ВОСПАЛЕНИЯ

Жизнь в Волчиндоле тяжела, как воз хорошо перепревшего навоза, — так и пышет внутренним жаром. Люди-кроты уже третий год роются в этой глубокой расселине, мотыгами и заступами переворачивают чуть ли не метровый слой мертвой целины, граблями взрыхляют плодородный покров склонов, и седловин, и хребтов, чтоб саженцы благородной лозы, привитые на американском дичке, нашли сытую, мягкую почву. Само время в Волчиндоле пропиталось трудовым упорством отряда виноградарей, роющих окопы, чтобы отбить атаку врага — филлоксеры.

Не важно, как судит о кротовьем племени Волчиндола Зеленая Миса. Не важно, что насмехается над ним Местечко, что Гоштаки, жалеючи, причитают над ним; впрочем, иной раз трудно бывает решить, что хуже. Волчиндолу же просто некогда думать о том, что