Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

– Смотрите, смотрите вон туда! – вдруг встрепенулась мать, указав на красивую даму в бледно-лиловом шифоне с пармскими фиалками, оставлявшую за собой аромат духов Shalimar от Guerlain. – Видите? Ну вон ту, сделанную под Айрин Данн? Это ОН! Потрясающе! – Мать обернулась к Кокто. – Вы его знаете? Представьте нас!

К тому времени, когда красивая бледно-лиловая дама, которая оказалась вовсе не дамой, а двадцатипятилетним учеником кондитера в Тулузе, удовлетворила любопытство моей матери, получила совет, как прореживать накладные ресницы, и множество автографов Дитрих для друзей, наполнявших кремом эклеры у себя в провинции, я уже засыпала на своем резном тиковом стуле.

Это было длинное лето.

– Папиляйн, стоит ли Ребенку возвращаться в школу и учиться с этими чужеземками? Ничему ее в школе не научат, она уже и так все знает: вчера говорила с телефонисткой по-французски, и ее поняли.

К счастью, мольбы матери не поколебали решимости отца, и я вернулась в школу к зимнему семестру 1937/38 года. Мне было приятно снова ощутить швейцарскую солидность и основательность. Я надеялась, что на сей раз мне позволят пробыть в школе полный семестр.

Но мне не повезло! Через два месяца Тами прислали в Швейцарию с поручением забрать меня из школы. Я понадобилась матери в Париже. Выпускные экзамены? Ничего, подождут. Обрадовавшись, что мне не нужно больше переводить Гомера, я побросала свои платья в чемодан, – их все равно сочтут тесными, старыми или непригодными по другим причинам и заменят новыми, – сделала реверанс недовольной директрисе, пожелала всем Joyeux Noël [14] и прыгнула в ждавшее меня такси. Нам надо было поспеть к поезду!

Тами казалась возбужденной, пожалуй даже чересчур. Она говорила захлебываясь, будто торопилась высказать свои мысли, прежде чем на ум придет множество новых. Тами оживленно и немного невпопад жестикулировала, бестолково копалась в кошельке, сначала недоплатила таксисту, а потом, рассыпавшись в извинениях, переплатила. Потом принялась лихорадочно искать билеты на поезд, нашла их и вручила проводнику, но при этом обронила предназначенные ему чаевые и кинулась собирать мелочь. Наконец схватив меня за руку, она поспешила вслед за проводником в поезд.

– Ах, воды не купила! И про газеты забыла! А где паспорта? Где же наши паспорта, Кот? Ты хочешь шоколад? Да, да, конечно, я сейчас сбегаю и куплю. Время еще есть? Когда поезд отходит? А деньги швейцарские я захватила? Сколько это будет стоить? А французские франки они возьмут? Наверное, нет, как ты думаешь? Не возьмут… А вдруг я не успею обернуться? И почему я не позаботилась о воде, вот глупая. Наверное, ее в поезде можно купить? Возьмут ли они французские франки?

Растерянная, Тами стояла в дверях, не зная, что делать, куда спешить.

Я обняла ее и, слегка развернув, усадила, успокоила. Газеты нам не нужны, у нас с собой книги. В поезде имеется вагон-ресторан, к тому же торговцы вразнос всегда предлагают купить еду и напитки. Сколько ей пришлось одолеть трудностей по пути из Парижа в Лозанну, и вот теперь она забрала меня из школы, усадила в поезд – и все безупречно, без единой ошибки. А сейчас пора расслабиться, мы вернемся в Париж без особых хлопот.

Тами, как усталый ребенок, положила голову мне на плечо и спокойно уснула. Боже, что с ней творилось! Я обняла хрупкую измученную Тами и задумалась: какие демоны ее одолевают?

Поезд приближался к Лионскому вокзалу. Тами поправила прическу, надела шляпку и застенчиво улыбнулась мне, глядя в зеркало:

– Котик, ты не скажешь Мутти и Папи, какая я глупая? Они так добры ко мне, так терпеливы.

– Обязательно скажу. Вот только войдем в Lancaster, сразу скажу: «Ну и поездка! И все из-за ее обычной глупости! Неужели эта женщина не может хоть немного приучиться к порядку?»

Я очень старательно копировала Дитрих, и Тами расхохоталась.

Когда такси подъехало к отелю, отец уже стоял на тротуаре. Проводив меня к матери, он сказал:

– Мутти, они прибыли. Обе целые и невредимые. Удивительно! Слепые вели слепых.

Но мать уже целовала мои глаза.

Мать была особенно красива в ту зиму. Когда меня помыли, подстригли, переодели и переобули, она со слезами распрощалась со мной и уехала в Америку. Она остановилась в Нью-Йорке, купила новые шляпки, влюбилась в женщину по имени Бет, а потом отправилась в Голливуд. Там прошла премьера фильма «Рыцарь без доспехов». Фильм успеха не имел. «Ангела» показали в первую неделю ноября, и он тоже провалился.

Меня переселили в скромный маленький отель неподалеку от прекрасной Вандомской площади, и там из своего окна я видела прибытие и отъезд гостей из шикарного отеля Ritz, если, конечно, моя новая гувернантка-англичанка позволяла мне проявлять «вульгарное» любопытство.

Мать, поселившаяся в отеле Beverly Wilshire, сообщала в письме отцу свои новости.

30 ноября 1937

Beverly Wilshire

Беверли-Хиллз, Калифорния

Мой дорогой, постараюсь сообщить тебе только факты, ведь стоит мне пожаловаться, ты огорчаешься.

Прежде всего, съемки фильма, на который у меня контракт с Paramount, раньше февраля не начнутся, а может быть, и вообще не состоятся: ведь если они будут платить всем жалованье во время простоя, это дорого обойдется студии. Не исключено, что я найду другую работу, а в Paramount начну сниматься с нового года.

Поездка была скверной. В поезде Таубер вдруг встал против моей двери и запел проникновенно. Потом, день за днем, он изливал мне душу. Он очень несчастен. Вчера он пел здесь, прекрасно. Мы все плакали, когда он исполнял «Гренадеров» Шумана. У Рейнхарда слезы катились по щекам, и мне было не стыдно, что я плачу. Таубер имел грандиозный успех и был счастлив несколько часов. В поезде мы пели все вместе старые песни и вдруг прониклись чувством, что Берлин в душе у каждого, и ощущение его близости было таким сильным, что потом, приехав в Пасадену, мы особенно остро ощутили одиночество. Ланг разыскивает меня. Д. я еще не видела. Он прислал мне письмо сегодня утром, пишет, что нашел себя и его жизнь спокойна и целенаправленна. Я рада, что все разрешилось так мирно. Написала Бет прощальное письмо; в Нью-Йорке у меня не хватило храбрости сказать ей, что между нами все кончено. Эдингтон добрый и лояльный, надеюсь с помощью его и Ланга пережить тяжелое время. Без Ребенка ощущаю внутри пустоту. Я всегда чувствовала и чувствую себя чужой в этой стране, только радость дочери как-то примиряла меня с Америкой, только из-за