Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков

По сообщению биографа поэта Ольги Шор, первые 5 сонетов были написаны к концу ноября. Намереваясь опубликовать их в «Беседе», Иванов отправил сонеты Горькому, от которого 1 декабря пришел ответ: «Прекрасные стихи Ваши получил, примите сердечнейшую благодарность, мастер». В тот же день Ходасевич хвалил их за «высокое и скромное, не крикливое мастерство». Двенадцатого декабря Горький сообщил Иванову, что переслал «Римские сонеты» в редакцию «Беседы», и просил у него статей — об «Идиоте» Достоевского и что-нибудь о Пушкине. Двадцать девятого декабря Вячеслав Иванович известил Ходасевича как соредактора «Беседы», что работает над статьей, однако в мае 1925 года журнал прекратился. Материалы об «Идиоте» вошли в книгу Иванова «Достоевский и роман-трагедия», вышедшую на немецком языке в 1932 году. «Римские сонеты», законченные в первых числах января 1925 года, автор послал в Москву Гершензону в виде новогоднего привета. Опубликовать их сразу не удалось, поэтому переводы отдельных сонетов на иностранные языки появились в печати раньше, чем их полный русский текст, опубликованный в 1936 году в парижских «Современных записках». Но обо всем по порядку.

В отличие от Горького, имевшего возможность жить на гонорары, перед Ивановым остро стоял вопрос о заработке. «Быть в Риме, — записывал он 1 декабря 1924 года, — это казалось неосуществимым сном еще так недавно! Но как здесь остаться, на что жить? Чудо, ожидавшее меня за границей, чудо, воистину нечаянное, сказочно-нечаянное — еще не обеспечивает нашего будущего». 9 января 1925 года Гершензон сообщал Шестову со слов Иванова: «Живут они очень приятно, он опять, после стольких лет, начал писать, дети хорошо устроены; одно горе: деньги тают, а заработка никакого; эта забота очевидно отравляет его существование. Он хотел бы отсюда (из России. — В. М.) иметь работу, но это, конечно, пустая мечта».

Так оно, к сожалению, и получилось, хотя надежды были. Посетивший Италию в 1925 году Владимир Лидин вел с ним переговоры о переводах современной итальянской прозы для московских издательств. Вячеслав Иванович загорелся этой идеей, но энтузиазм скоро прошел. После Петрарки переводить некоего Марио Собреро было, конечно, грустно. Зато за перевод стихотворений великого Микеланджело Иванов взялся с жаром. Эту работу ему предложил старый знакомый по Петербургу Всеволод Мейерхольд, в то время самый модный и обласканный властями театральный деятель Советского Союза. Летом 1925 года Мейерхольд с женой — актрисой Зинаидой Райх — ездил по Европе для изучения репертуара и «постановки театрального дела», надолго задержавшись в Италии. В августе Иванов перевел несколько сонетов и прочитал их в полпредстве на вечере в честь приехавших из СССР экскурсантов. Сопровождавший их профессор Алексей Дживилегов, известный историк искусства и еще один давний знакомый, поинтересовался у Вячеслава Ивановича, не «прельстит» ли его кафедра в Московском университете. Что именно ответил поэт, мы не знаем, но сомневаться в сути сказанного не приходится.

Не принимая большевистскую власть идейно, Вячеслав Иванович не отрекался от России и считал необходимым содействовать распространению знаний о ней и о русской культуре за рубежом. По воспоминаниям дочери, в 1925 году «он увлекается идеей основать в Риме, по примеру Франции, Испании, Германии, русский государственный институт наук и искусств. Он мне объясняет, что страна и правительство — вещи разные: правительство сегодня одно, завтра другое — страна остается. По своему достоинству Россия должна иметь в Риме академию, которая бы ее представляла независимо от текущих политических событий. Ему казалось, что в этот момент самым подходящим президентом академии мог бы быть Максим Горький, который жил тогда в Сорренто. Но их точки зрения были слишком разные, и из проекта академии ничего не вышло». Прекрасная идея Вячеслава Ивановича не реализована до сих пор, потому что для этого нужна не только государственная поддержка, но и участие ученых и деятелей культуры, а не одних чиновников от «пиара». Советскую власть в ту пору интересовала лишь коммунистическая пропаганда, а на культуру средства отпускались от случая к случаю.

Ситуацию не мог переломить даже Горький, но Иванов неслучайно подумал в первую очередь о нем. Алексей Максимович пользовался огромным авторитетом и в мире, и в СССР, особенно с ослаблением позиций в партийной верхушке его главного врага Зиновьева. Летом 1925 года в полной мере восстановились его «дипломатические сношения» с советским правительством. К Буревестнику приезжал Красин, несколько раз навещал полпред Керженцев. Именно он уладил инцидент с обыском, который соррентийская полиция 17 сентября 1925 года устроила на вилле «Иль Сорито», в комнате секретаря Горького Марии Будберг. «Если итальянская полиция считает мое пребывание в Сорренто почему-то вредным для Италии, — заявил Алексей Максимович в письме на имя Муссолини, правда, только через 40 дней, — не будете ли Вы любезны объявить мне об этом прямо и просто, не подвергая ни меня, ни близких мне людей неприятностям, нами незаслуженным?» «Я готов немедленно оставить Вашу страну, очень любимую мною», — добавил он. Разумеется, отъезд всемирно известного писателя в такой ситуации вызвал бы международный скандал и подорвал бы и без того небезупречную репутацию режима. Муссолини извинился перед Керженцевым и через него перед Горьким, заверив, что подобное больше не повторится. Мелкие неприятности случались и позже — вилла писателя, на которой постоянно было много гостей из-за рубежа, находилась под неусыпным наблюдением полиции, но он имел все основания писать своему близкому другу Марии Андреевой: «В общем отношение ко мне милое и внимательное».

Максим Горький с сотрудниками советского полпредства в Риме и членами их семей. 1929

Начиная с весны 1925 года гостей у Горького перебывало великое множество — прежде всего из СССР. Николай Бенуа, будущий главный художник миланского оперного театра Ла Скала, вспоминал: «Трудно вообразить более гостеприимную атмосферу, нежели ту, что царила в прекрасной вилле „Сорито“, озаренной его (Горького. — В. М.) присутствием». Это десятки писателей, поэтов, художников, ученых, музыкантов, представители разных поколений, направлений и вкусов, к которым хозяин был неизменно приветлив и внимателен. Николай Асеев и Самуил Маршак, Леонид Леонов и Владимир Лидин, Сергей Прокофьев и Владимир Немирович-Данченко, комсомольские поэты Александр Безыменский и Иосиф Уткин, «красный граф» Алексей Толстой и художник Павел Корин, певица Зоя Лодий и актриса Софья Гиацинтова, ученые Николай Вавилов и Отто Шмидт — полный список занял бы не одну страницу. Кто-то заезжал на день, кто-то жил неделями, а то и больше. Не раз посещали Горького новый полпред Дмитрий Иванович Курский, старый революционер и бывший нарком юстиции, и его жена Анна Сергеевна. Бывали и эмигранты вроде художника Бориса