Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков

Григорьева и скульптора Сергея Коненкова, работавших над портретами хозяина. В июне 1926 года заезжал старый друг Федор Шаляпин, которого большевики сначала удостоили звания народного артиста, а потом лишили его. В 1928 и 1929 годах Горький слушал Шаляпина в Риме и уговаривал его ехать в Россию. Федор Иванович так и не решился.

Посетили Сорренто и те экскурсанты, которые слушали в полпредстве стихи Микеланджело в переводе Иванова. В первой половине августа 1925 года к Горькому приехали Мейерхольд с женой, а в конце месяца собрался и Вячеслав Иванович, которого хозяин звал еще в июле для обсуждения перспектив литературного сотрудничества. Издание «Беседы» уже прекратилось по экономическим причинам, но Горький надеялся, что «все образуется». Иванов казался ему перспективным сотрудником как поэт и ученый, как переводчик классики и как литератор с именем, приемлемый для широких кругов интеллигенции и в то же время не занимавший антисоветских позиций. Алексей Максимович рассчитывал, что журнал будут читать и в России, и в Европе, причем не только эмигранты, но и местные интеллектуалы — в условиях новой волны интереса к нашей стране и всему связанному с ней.

«Сразу коснулись вопроса о журнале, — сообщал Вячеслав Иванович детям из Сорренто о разговоре с Горьким. — Ему предложили из Советской России издавать на государственный счет журнал, который будет составляться им за границей, а печататься в России. Он ответил согласием при условии, что ему будет предоставлена безусловная свобода, что цензуры над ним не будет. Ответ еще не получен. При этом Горький заявил мне, что, допустив своеволие, за которое извиняется, он поставил между прочим условие, что редактором отдела поэзии должен быть Вяч. Иванов. Я ответил, — продолжал поэт, — что прошу его на этом условии отнюдь не настаивать, тем более что я еще не уверен, что могу принять на себя это трудное по тактическим причинам дело, и даже если бы принял, не хочу нести один эту ответственность, а непременно с ним вместе, так что я был бы скорее его советником и предоставил бы ему окончательные решения, на что он ответил: „Благодарю Вас“». Но обоих снова постигло разочарование.

Не берусь судить, насколько Горький на самом деле понимал и ценил «трудную» поэзию Иванова. Но он был человеком увлекающимся и, несомненно, увлекся изысканной простотой и звучностью «Римских сонетов». Необходимо учитывать и следующее обстоятельство: Горький только что разошелся с Ходасевичем, которого уважал как человека, ценил как поэта и который был его ближайшим помощником в «Беседе», и искал ему замену. «Запретив „Беседу“, — вспоминал Ходасевич, покинувший Сорренто 18 апреля 1925 года, — в Москве решили, что нужно чем-нибудь Горького и приманить, а он на эту приманку тотчас пошел. После почти двухмесячного молчания он писал мне 20 июля (в этом же письме говорилось о скором приезде Иванова. — В. М.): „Ионов[4] ведет со мною переговоры об издании журнала типа `Беседы` или о возобновлении `Беседы`. Весь материал заготовляется здесь, печатается в Петербурге, там теперь работа значительно дешевле, чем в Германии (где издавалась `Беседа`. — В. М.). Никаких ограничительных условий Ионов пока не ставит“. Это было уже чистейшее лицемерие. Я ответил Горькому, что журнал типа „Беседы“ в России нельзя издавать, потому что „типическая“ черта „Беседы“ в том и заключалась, что журнал издавался за границей, и что „ограничительные условия“ уже налицо, ибо наша „Беседа“ издавалась вне советской цензуры, а петербургская автоматически подпадает под цензуру. Все это Горький, конечно, знал и без меня, но, по обыкновению, ему хотелось дать себя обмануть».

Неуспех предприятия повлиял на всех троих. Горький решительно повернул в сторону Москвы, поскольку его, по замечанию Ходасевича, «смущало и тяготило полуопальное положение Буревестника революции, принужденного жить за границей на положении чуть ли не эмигрантском. Ему хотелось быть там, где творится пролетарская революция». Советское полпредство окружило писателя вниманием, которое порой могло казаться назойливым. Ходасевич перебрался в Париж и стал эмигрантом. Иванов начал искать преподавательскую работу. Приглашение в Каирский университет было аннулировано из-за советского паспорта. Поездка в Аргентину не состоялась из-за случившегося там государственного переворота. Только осенью 1926 года поэта пригласили в католический Колледжио Борромео в Павии профессором новых языков и литератур. Через 40 лет, в год 100-летия Вячеслава Ивановича, там была открыта мемориальная доска, текст которой в переводе с итальянского гласит: «Поэту Вячеславу Иванову, разлученному со своей родной Россией и нашедшему в Италии вторую родину и надежную верную пристань в Борромео, посвящена эта мемориальная доска как слабая дань славе, которую он принес Колледжио своим десятилетним пребыванием, с 1925 (так! — В. М.) по 1936 годы».

В Павии Иванов жил без семьи — строгий устав Колледжио запрещал женщинам пребывание на его территории. Семнадцатого марта 1926 года он официально перешел в католичество. Это решение было продиктовано не карьерными соображениями, как можно подумать, но «созрело после долгих размышлений о проблеме разделения церквей», как свидетельствует дочь поэта. Вячеслав Иванович отдалился от «советских», но с эмиграцией не сошелся, выступая как беспартийный представитель русской культуры. В конце января 1927 года он прочитал в Павийском университете цикл из пяти лекций «Религиозная мысль в современной России», где, конечно, не мог обойти вниманием «попытку большевиков дехристианизировать Россию». «Я в душе очень было отошел от России, — писал он детям в мае того же года, — но когда Оттокар[5] в своих двух лекциях о России стал говорить о „крушении“, о „катастрофе“, о „развале“ — ничего, кстати сказать, обидного для русских небольшевиков, я почему-то почувствовал себя патриотом современной России, вроде истинных советских граждан».

В эти годы Иванов сблизился с европейскими интеллектуалами, которых волновали религиозно-философские проблемы. Среди его собеседников были американский писатель Торнтон Уайлдер и еврейский философ Мартин Бубер, переводивший Ветхий Завет на немецкий язык, французские мыслители Шарль дю Бос и Габриель Марсель, а также давний друг Фаддей Зелинский, филолог-классик, ранее преподававший в Петербурге, а теперь в Варшаве. Книги и статьи Иванова выходили по-итальянски, по-французски, по-немецки. В России о нем вспоминали только немногочисленные ученики. Но из Сорренто за ним наблюдал Горький.

В 1929 году Алексей Максимович писал в Москву влиятельному критику Петру Когану, возглавлявшему Государственную академию художественных наук — одно из последних пристанищ «старой интеллигенции»: «Вячеслава Ивановича особенно следовало бы поддержать здесь, он ведь в исключительной позиции: русский, советский профессор с красным (!) паспортом читает итальянским профессорам лекции по литературе. Нельзя ли ускорить разрешение вопроса о пенсии ему? Кстати: у него есть большая работа об Эсхиле — Академия не могла бы издать? И не издаст