Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

крайне важных в интересах министерства (т. е. правительства. — В. М.), на что отвечено ему было, что именно всякое парламентское вмешательство тщательно устранено должно быть, так как преждевременное разглашение оказалось бы в высшей степени неудобно и противоречило бы нашим взглядам, намерениям и имеющейся в виду миротворной политике, составляющей главную нашу заботу. Этими несколькими словами исчерпан был весь разговор».

Однако французы не сдавались. Дождавшись, когда Гирс поправится после сильного плеврита (Ламздорф даже выезжал к начальнику за границу), Рибо послал ему письмо, в котором, пугая русского министра германской угрозой, настойчиво требовал официального оформления конвенции в политический договор. Николай Карлович, обладавший железными нервами, сослался на то, что еще не поправился, и переслал письмо царю, который сделал на нем недовольную запись: «Не понимаю, чего они хотят еще? Кажется, могли бы теперь успокоиться». Конечно, он все понимал, но идти дальше пока был не готов, а к мнению своего министра иностранных дел иногда все-таки прислушивался.

Окончательное решение вопроса отложилось почти на год. Обручев более не настаивал, понимая, что теперь все зависит исключительно от Александра III как последней инстанции в любом деле. В сентябре 1893 года, после долгих раздумий и согласований, в Петербурге было принято решение ответить на визит французских военных моряков и направить в порт Тулон Средиземноморскую эскадру русского флота под командованием контр-адмирала Федора Авелана. Понимая, что обменом визитами и взаимной демонстрацией дружеских чувств дело не ограничится, министерство иностранных дел подготовило для царя записку о состоянии отношений с Францией, указав на нежелательность и даже опасность любых соглашений с ней, которые могли бы связать свободу действий России в условиях кризиса.

Контр-адмирал Федор Авелан

Визит эскадры Авелана в Тулон стал новой демонстрацией дружбы двух держав, хотя и морякам, и дипломатам было строжайше предписано воздерживаться от каких бы то ни было политических заявлений и даже намеков, чтобы не усиливать и без того напряженное внимание к происходящему Лондона и Берлина. Простые французы принимали гостей не менее радушно, чем простые русские два года назад. Описания торжеств, банкетов и тостов похожи друг на друга как две капли воды, что позволяет не повторять рассказанное в предыдущей главе. Отмечу только, что к месту событий лично приехали редакторы и издатели ведущих русских газет и журналов: Алексей Суворин («Новое время»), Сергей Татищев («Русский вестник»), Виссарион Комаров («Свет»), Павел Гайдебуров («Неделя») и другие.

Одновременно с этим произошло еще одно символическое событие, о котором рассказывает И. С. Рыбаченок: «В тот день, когда русская эскадра вошла на тулонский рейд, Александр III с Марией Федоровной и наследником цесаревичем прибыли в Копенгаген. На его верфи император вбил первый гвоздь в доску строившейся новой (императорской. — В. М.) яхты „Штандарт“, а после церемонии закладки с наследником и свитой посетил стоявший во внутренней гавани французский броненосец „Isly“, внимательно осмотрев его… В тот же день Сади Карно и Александр III обменялись телеграммами. Информация об этих событиях и публикация в газетах текстов документов сразу существенно подняли уровень тулонского визита, значение которого резко выросло и в глазах Европы». Ничего важного, кроме заверений в «живой симпатии», телеграммы не содержали — важен был сам их факт. Если сначала уровень визита был не вполне ясен и главным действующим лицом с французской стороны был мэр Тулона, то теперь посетившего Париж адмирала Авелана торжественно принимали все первые лица республики: президент, премьер-министр и председатели Сената и Палаты депутатов.

Визит сделал свое дело. Пятнадцатого (27) декабря 1893 года министр иностранных дел Гирс направил послу графу Монтебелло следующее официальное и секретное послание:

«Изучив по Высочайшему повелению проект военной конвенции, выработанный русским и французским генеральными штабами в августе 1892 года, и представив мои соображения Императору, я считаю долгом сообщить Вашему превосходительству, что текст этого соглашения в том виде, как он был в принципе одобрен Его Величеством и подписан генерал-адъютантом Обручевым и дивизионным генералом Буадефром, отныне может рассматриваться как окончательно принятый в его настоящей форме. Оба генеральных штаба будут иметь, таким образом, возможность периодически сговариваться и обоюдно обмениваться полезными сведениями».

Монтебелло немедленно написал Буадефру о случившемся, заметив, что «в этой странной стране» решения принимаются долго и объявляются внезапно, в самый неожиданный момент. Французский военный агент в Петербурге капитан Мулен поздравил Буадефра с Новым годом и новым успехом: «Ваше имя стоит под наиболее счастливым документом в нашей истории после несчастий 1870 года». В ответном послании от 23 декабря 1893 года (4 января 1894 года) французский посол, текстуально подтвердив, как это полагается в дипломатической практике, содержание полученного письма, сообщил: «Я поспешил известить об этом решении свое правительство, и я уполномочен заявить Вашему превосходительству, с просьбой довести это решение до сведения Его Величества Императора, что президент Республики и французское правительство также рассматривают вышеупомянутую военную конвенцию, текст которой одобрен той и другой стороной, как подлежащую выполнению. В силу этого соглашения оба генеральных штаба теперь будут иметь возможность периодически сговариваться и обоюдно обмениваться полезными сведениями». Отныне русско-французское военное сотрудничество могло стать реальностью.

Итоги сближения наших стран в военной области подвел О. Р. Айрапетов: «Русско-французский договор был после ратификации конвенции в 1893 году промежуточной позицией для дальнейшего развития с учетом возможного улучшения русско-германских отношений. Режим секретности и равенство обязательств при большей уязвимости Франции должны были облегчить эту задачу русской дипломатии. Улучшения не наступило, и русско-французский договор стал развиваться в другом направлении. Парадокс ситуации состоял в том, что в мирное время от политической изоляции больше всего проигрывала Франция, и именно ввиду ущербности своего военно-стратегического положения. Но в военное время роли менялись. Россия, в силу своего географического положения лишенная выхода в океан, не имевшая незамерзающего открытого порта, который позволил бы свободно связываться с мировой торговлей, оказывалась изолированной. Русская экономика, менее развитая по сравнению с потенциальными противниками и союзниками, больше страдала от этой, по сути дела, блокады. Россия неподвижная была более важным фактором мировой политики, чем Россия в движении, тем более что ей приходилось двигаться сразу в нескольких направлениях».

Генерал Обручев ушел, точнее, был отправлен в отставку вслед за военным министром Ванновским в конце 1897 года, за полгода до пятидесятилетнего юбилея службы в офицерских чинах. Молодой император Николай II не счел нужным лично известить его об этом, что обидело генерала, хотя в остальном необходимые приличия были соблюдены. Обручев уехал во Францию, но продолжал пристально следить за событиями и периодически наведывался в Петербург. Однако, как писал один из современников, «с той поры его обширным опытом по обороне государства никогда не