Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

Парижско-Нидерландского банка в благодарность за первый заем, жизненно необходимый в то время российской казне. Вышнеградский хотел привлечь группу Госкье и ко второму крупному займу, но Ротшильд, исходя из своих соображений, категорически отказался иметь с ним дело. Выслушав доклад Сергея Юльевича и просмотрев представленные им расписки банкиров из группы Госкье, император остался доволен, что «министр его — человек корректный, но, с другой стороны, сделал совершенно правильное замечание, что тот прием, который употребил Вышнеградский, — прием все-таки крайне неудобный, с чем, конечно, я (Витте. — В. М.) вполне согласился. Но прием этот именно был свойствен характеру Вышнеградского и был привит ему его прежней деятельностью, когда он имел различные дела с различными банкирами в различных обществах, — дела, которые не были всегда вполне корректны». Не знавший и не желавший знать тонкости финансового мира, генерал Обручев называл это по-другому. И по-своему, возможно, тоже был прав.

Сергей Витте

Когда Витте в августе 1892 года возглавил министерство финансов, Цион сразу же письменно предложил ему свои услуги посредника и пиарщика. Сергей Юльевич, по его собственным словам, на письмо одиозной личности из Парижа даже не ответил, чем нажил себе нового врага. Илья Фаддеевич стал обличать не только нового министра лично, но и всю финансовую политику империи в целом, предрекая ей скорое банкротство. Он открыто призывал французских держателей не приобретать новые русские ценные бумаги, а в случае конверсии старых займов отказываться от обмена процентных бумаг и требовать выплаты процентов в соответствии с первоначальными условиями. Во Франции многие верили Циону — все-таки он был чиновником особых поручений при министре финансов! Апогеем его деятельности стала выпущенная в начале 1895 году брошюра «Господин Витте и русские финансы». В апреле того же года в Петербурге по требованию Сергея Юльевича было созвано «особое совещание для обсуждения преступной деятельности проживающего за границей действительного статского советника Циона и тех мер, кои необходимо предпринять к прекращению таковой его деятельности». Илье Фаддевичу запретили дальнейшее проживание в Париже и потребовали от него в двухмесячный срок вернуться на родину, чтобы держать ответ.

Разумеется, в Россию, где его ждала уголовная ответственность, Цион не поехал, за что в августе 1895 года был лишен русского подданства, всех наград и пенсии. Его ответом стали брошюры с многозначительными заглавиями вроде «Куда временщик Витте ведет Россию?». Пресечь его деятельность «временщику» не удалось, но неугомонный обличитель был взят под наблюдение русской полицейской агентурой во Франции. Единственная, по уверению Витте, личная встреча бывших врагов состоялась в Париже осенью 1905 года, когда Сергей Юльевич возвращался из Америки после подписания Портсмутского мирного договора с Японией. В воспоминаниях Витте утверждал, что инициатива встречи исходила от Циона, но факты говорят об обратном: Сергей Юльевич первым телеграфировал ему еще из Портсмута. Авторитет Циона во Франции был уже невелик, но Витте, резонно ожидавший нового политического взлета на родине, видимо, решил подстраховаться и на всякий случай нейтрализовать возможного противника и неприятного критика.

Еще одним лоббистом французских займов — по общему мнению, не вполне бескорыстным, — был многолетний русский посол во Франции Артур Моренгейм. Двадцать четвертого апреля (6 мая) 1891 года первый советник МИД граф Ламздорф занес в свой знаменитый дневник секретную информацию, полученную от министра:

«Г. Гирс передает мне весьма доверительное письмо барона Моренгейма, которое ему было привезено вчера банкиром Госкье (тем самым! — В. М.), большим другом нашего посла в Париже. Последний имел беседу с министром иностранных дел Рибо, который высказал ему опасение, как бы Германии не удалось вовлечь Россию в экономическое объединение, имеющее своей целью изоляцию Франции. Рибо высказал, впрочем, большое доверие к нашим добрым намерениям и уверенность в том, что в задачи России не входит нанесение ущерба интересам Франции. Поэтому он желал бы предупредить наше торговое соглашение с Германией, заключив вместо того договор между Россией и Францией в целях урегулирования торговых отношений в интересах обеих стран…

Г. Гирс тотчас же посоветовался по этому делу с министром финансов (Вышнеградским. — В. М.), и оба нашли, что домогательства Рибо чрезмерны. Нельзя ставить таким путем в затруднительное положение дружественную державу, запрашивая ее по поводу секретных переговоров, которые мы начали для ограждения своих торговых интересов. Подобное соглашение с Францией не может нам дать серьезных выгод, в то время как соглашение с Германией, покупающей у нас одного лишь зерна на триста миллионов (рублей. — В. М.), является неизбежной необходимостью. Оба министра полагают, что надо дать барону Моренгейму ответ такого рода, чтобы он почувствовал нескромный характер заявления, которое согласился передать и которое он, быть может, сам и вызвал. По поводу наших переговоров с Германией они решают ответить уклончиво, заверив, что мы питаем наилучшие чувства и намерения в отношении Франции».

Это соответствовало общей внешнеполитической линии Александра III, который всегда оставался «собственным министром иностранных дел». Апологет его политики — великий химик и выдающийся мыслитель Дмитрий Иванович Менделеев утверждал, что «в союзе с Францией и с Китаем Россия может спокойно ждать предстоящих событий ХХ века». Однако не стоит забывать, что это был союз с двумя проигравшими странами против стран-победительниц — Германии, разгромившей Францию в 1870–1871 годы, и Японии, нанесшей Китаю серьезное поражение в войне 1894–1895 годов. Можно попытаться увидеть в этом тонкий расчет, например стремление уравновесить усиление Берлина и Токио как наших потенциальных противников. А можно увидеть и несомненную ограниченность, чреватую конфликтом с двумя молодыми и динамично развивающимися империями на западе и на востоке России.

Александр III по натуре был склонен к глобальным проектам. Наиболее известным из них стала Сибирская железная дорога, призванная связать Европейскую Россию с Дальним Востоком. «Вдумчивые люди, — восторженно писал Менделеев, — видели в ней великое и чисто русское дело». Об истории Транссиба, как стали сокращенно называть эту магистраль, можно рассказывать долго, но мы не должны уходить в сторону от главной темы нашей книги.

В воскресенье 19 (31) мая 1891 года во Владивостоке состоялась торжественная закладка дороги, причем первую тачку земли под полотно высыпал лично цесаревич Николай. Однако дело застопорилось из-за недостатка средств, точнее, из-за позиции Вышнеградского: он не верил в будущее дороги, считая ее заведомо убыточной (точнее, не сулящей гарантированных скорых прибылей) и не принимая во внимание военно-стратегические соображения. Строительство требовало огромных капиталовложений, причем чем дальше на восток, тем больших, а отдачи приходилось ждать нескоро. Перемены начались в августе 1892 года, когда министром финансов был назначен Витте. Десятого (22) декабря царь повелел создать Комитет по сооружению Сибирской железной дороги во главе с наследником престола,