Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

считаются более бедными, чем те, в которых народный труд находит разнообразное применение, создавая новые источники благосостояния». Франция была страной как индустриальной, так и аграрной, но парижский оппонент Витте Мелин относился к числу «аграриев» и сохранил за собой пост министра сельского хозяйства, даже находясь во главе правительства. Однако расчеты французских финансистов, включая Ротшильдов, пытавшихся повлиять на русского царя, строились, видимо, на ином.

«К числу лиц, веривших в серебро и находивших, что надо делать денежное обращение, как выражаются, хромое, т. е. основанное как на золоте, так и на серебре, — со знанием дела разъяснял Витте, — принадлежали, например, такие выдающиеся финансисты, как Альфонс Ротшильд, глава в мое время фирмы „Ротшильд“ в Париже, один из редкостно умных финансистов из тех, которых мне приходилось встречать, человек с громадным политическим умом. К той же школе принадлежал и друг Альфонса Ротшильда, известный экономист и министр финансов Французской республики Леон Сэй, который также был биметаллистом. Отчасти на их мнение могло влиять и то, что Франция вообще была весьма заинтересована в участи серебра… Франция и есть та страна, которая имеет в обращении громадное количество серебряной монеты, а следовательно, в ее интересах было, чтобы Россия основала свое металлическое обращение на биметаллизме, или, вернее, „хромом“ биметаллизме, т. е. как на золоте, так и на обесцененном серебре (выделено мной. — В. М.). Я думаю, — заключил Сергей Юльевич с прямотой, свойственной его высказываниям о поступках других людей, — что мотивом некорректного действия со стороны Мелина было главным образом то, чтобы повысить цену серебра и, если возможно, даже сплавить часть своего обесцененного серебра России… Если бы Россия пошла на это, то Франция могла бы выиграть многие сотни миллионов франков. Но, к счастью, благодаря доверию, которое мне Его Величество всегда оказывал в вопросах финансовых, Россия на этот путь не пошла и, вопреки всем препятствиям, император Николай совершил великую денежную реформу».

Витте не был ни франкофилом, ни франкофобом. Он прежде всего был финансистом — человеком, хорошо умевшим считать деньги (во всех смыслах), но порой забывавшим о долгосрочных перспективах и даже о государственных интересах. Он управлял страной как корпорацией или банком: стремился не допустить ее банкротства, но как будто не исключал такой перспективы. В принципе ему было все равно, в какой стране и у каких банков брать займы — Сергея Юльевича интересовали прежде всего условия займов и лишь потом их возможные политические последствия. Будучи авантюристом по натуре, глупцом или безумцем он, разумеется, не был и считал необходимым поддерживать баланс в отношениях России не только с Францией, но и с Германией, — политических, экономических и торговых. Уверенный в собственной правоте, Витте по большому счету презирал и своих оппонентов во власти, особенно «стариков» в Сенате и Государственном Совете, и общественное мнение, хотя умел заигрывать с ними. Этим он был схож с французскими банкирами: убежденных русофилов среди них не было, зато на выгодных условиях работать с Россией были готовы даже русофобы. Учитывая потенциал нашей страны, они понимали, что под гарантии государства давать ей деньги в долг безопасно. Главное, чтобы не было войны.

Денежная реформа, которой Витте гордился всю жизнь, дала мощный импульс развитию России и не поссорила ее ни с Францией, ни с Германией. Понимая важность не только финансовых, но и моральных факторов, Сергей Юльевич начал с девальвации, опустив золотой рубль до кредитного, что позволило избежать повышения цен в абсолютном выражении и тем самым предотвратило возможный всплеск недовольства и социальной напряженности. «Я совершил реформу так, — с гордостью вспоминал он на склоне лет, — что население России совсем и не заметило ее, как будто бы ничего, собственно, и не произошло». К моменту его ухода в отставку с поста министра финансов летом 1903 года иностранные инвестиции в России достигли огромной суммы — три млрд рублей, среди которых немалую часть составляли французские капиталы. За десять с половиной лет его пребывания в должности промышленный потенциал страны почти удвоился, а темпы роста в ведущих отраслях составляли 15–20 %. Конечно, это не только его личная заслуга, но без «руководящей и направляющей роли» министра финансов в таких делах не обойтись.

«Оборотная сторона» реформ дала знать о себе только в новом веке. Включенность России в мировую экономику и финансы позволяла ей быстрее и динамичнее развиваться, но и с неизбежностью вовлекала ее в мировые кризисы. Пришедший с Запада промышленный кризис 1900–1903 годов особенно больно ударил по нашей стране, сельское хозяйство которой, подорванное реформой Витте, не смогло создать достаточно емкий рынок для промышленных товаров, которых продавалось не так много, как требовалось для нормального развития экономики в целом. Многие индустриальные начинания закончились крахом, но виттевский рубль все-таки выдержал и русско-японскую войну, и годы революционной смуты, окончательно рухнув только в годы Первой мировой войны. Экономику России не спасли даже постоянные «инъекции» французских, а затем и английских займов, на «иглу» которых все прочнее садилась империя Романовых. Впрочем, это уже другое столетие и другая история.

Русский павильон на Всемирной выставке 1900 г. в Париже

В 1900 году Париж принимал очередную Всемирную выставку. Для России она стала не просто триумфом, но триумфом, получившим всеобщее признание. К нашему павильону выстраивались огромные очереди, чтобы увидеть неподвижный вагон Сибирской железной дороги, за окнами которого двигались нарисованные панорамы бескрайних просторов Евразии. Приамурский генерал-губернатор Николай Гродеков сравнил Великий Сибирский путь с Суэцким каналом. Транссиб стал приобретать почти мифические очертания. Французы восторгались, японцы беспокоились, англичане задавались вопросом, не очередная ли это «потемкинская деревня». Но, несмотря на издержки «пиара», это было правдой. Россия уверенно вступала в новый век, не догадываясь — а кто тогда догадывался?! — о предстоящих ей потрясениях и катастрофах. У нее были все основания для оптимизма.

Глава пятая. ЭТЮДЫ ОПТИМИСТА: ИЛЬЯ МЕЧНИКОВ В ПАСТЕРОВСКОМ ИНСТИТУТЕ

К концу XIX века французская наука имела всемирную славу, особенно в таких областях, как математика и биология, успешно соперничая с не менее известной и уважаемой немецкой наукой. Признание ученого, в какой бы стране он ни жил и какой бы национальности ни был, начиналось с публикаций в профильных научных журналах этих стран и докладов на международных симпозиумах, рабочими языками которых были французский и немецкий. Люди, принесшие славу и почет русской науке, шли этим же путем.

Одним из немногих русских ученых, кого на рубеже XIX — ХХ веков знал весь мир, был великий физиолог, оригинальный философ и обаятельный человек Илья Ильич Мечников,