Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

Успех работы во многом определялся такой важной особенностью характера Пастера, как доброжелательное отношение к коллегам по работе: «Свое воодушевление и необыкновенную энергию он старался вложить в своих учеников и сотрудников. Он никогда не отравлял скептицизмом, столь свойственным достигшим апогея своей славы ученым, а, наоборот, всегда поддерживал дух и надежду на успех. Озабоченный успехом института, он очень поощрял работавших в нем, надеясь обеспечить этим будущность излюбленного им учреждения».

Как уже говорилось, Мечников одним из первых в России оценил важность и перспективность открытий Пастера и употребил свое немалое влияние на их изучение и внедрение в нашей стране. Еще в 1886 году он устроил командировку к нему своему ученику Гамалее. Пастер высоко оценил знания и способности молодого врача, предложив тому постоянную работу в Париже. Поблагодарив учителя, Николай Федорович отказался, хотя позже не раз приезжал во Францию, в том числе к Мечникову. В отличие от старшего друга, он был прежде всего практиком, заложив основы широкомасштабных санитарно-гигиенических мероприятий в России, включая обязательные прививки против оспы, тифа и туберкулеза, а также борьбу с вшами и крысами как разносчиками смертельно опасных бактерий. Неслучайно одна из первых улиц, названных именем Пастера, появилась в Одессе: именно там многие годы продуктивно работал Гамалея, всегда гордившийся тем, что успел поучиться у великого физиолога.

Складывавшийся союз двух держав отразился на работе Мечникова у Пастера: из России в Париж один за другим поехали стажеры, кто за государственный счет, кто за общественный, а кто и за свой собственный. Оба ученых отделяли науку от политики и старались служить не столько своим странам, сколько всему человечеству, но не все их коллеги думали таким образом. Вот еще один занятный эпизод из воспоминаний Ильи Ильича о своей работе в институте, связанный с политическими сюжетами нашего исследования:

«В то время, когда я попал в Пастеровский институт, уже ходили толки о франко-русском союзе, к которому он относился с необыкновенным увлечением. По этому поводу припомню следующий случай. В числе моих учеников находился в те годы один русский доктор, отличавшийся крайней неаккуратностью. Уехав на несколько месяцев из Парижа, он оставил свое место в моей лаборатории заполненным массой старых препаратов и никому не нужным хламом. Когда по возобновлении занятий после каникул потребовались места для новых учеников, я велел очистить стол и шкап неисправного доктора и перенести его вещи в другую комнату. По истечении некоторого времени этот доктор, однако же, вернулся и, узнав происшедшее, напал на меня самым грубым образом. Я, разумеется, не остался у него в долгу и выпроводил его из института. На другой день приходит ко мне Пастер, ужасно взволнованный, с двумя большими исписанными листами в руке. „Что вы наделали, — обратился он ко мне, — вы выгнали князя, доктора А., отсюда, между тем как он командирован русским правительством. Прочитайте-ка его письмо ко мне, а вот и мой ответ, который, я уверен, вы вполне одобрите“. В письме к Пастеру князь горько жаловался на меня и грозил, что русское правительство не оставит так этого дела, намекая, что последнее может даже повлиять на франко-русскую дружбу. В своем проектированном ответе Пастер стал усиленно извиняться перед грозным князем и уверять его в самых лучших чувствах к нему. Я, разумеется, не согласился на отправку такого письма, написанного почти в унизительном тоне, и убедил Пастера в том, что мой противник вполне заслужил наложенную кару, что командированный за границу доктор — кавказский князь, человек крайне невоздержанный и несерьезный работник — не должен быть терпим в нашем институте. Мне стоило немало труда, чтобы успокоить Пастера и уговорить его изменить редакцию своего ответа. Вскоре Пастер убедился, что уход раздраженного князя от нас ничуть не помешал франко-русскому союзу».

Смерть Пастера 28 сентября 1895 года положила конец дружбе двух великих ученых. О «встрече на небесах» они не думали, потому что оба не верили в бессмертие души. По воспоминаниям Мечникова, его французский учитель «избегал разговоров на религиозные темы и всегда обнаруживал чрезвычайную терпимость. Когда при мне ему случалось заговорить о религии, то он всегда отделывался самыми общими фразами на тему о бесконечности и о том, что наука еще не в состоянии решить множества самых важных вопросов». Сам Илья Ильич был атеистом, что, в дополнение ко всему прочему, осложняло его жизнь и карьеру в России. Он был не столько богоборцем, сколько гуманистом, делавшим акцент на земной жизни человека. «Подобно тому, как человек изменил природу животных и растений, — писал Мечников, — человек должен будет изменить свою собственную природу для того, чтобы сделать ее гармоничной». Для этого у него были и личные мотивы: он пережил смерть первой жены, опасную болезнь второй и сам несколько раз болел настолько тяжело, что пытался покончить с собой (один раз принял большую дозу морфия, в другой раз привил себе возвратный тиф), но жизненные силы организма — моральные и физические — восторжествовали. Около 1881 года ученый расстался с пессимистическими настроениями и объявил себя философом оптимизма. Одна из его главных книг так и называется «Этюды оптимизма».

Мечников в парижской лаборатории

Философские взгляды Ильи Ильича, разработанные и изложенные им как раз в парижский период, нашли заинтересованный отклик не только в России, но и во Франции. Конец XIX и начало ХХ веков были временем «торжества наук», особенно естественных, которые брались не только «все объяснить», но и многое исправить. Философия позитивизма, господствовавшая в то время во Франции, если не «отменяла» Бога полностью, то знаменовала собой решительный разрыв и с клерикализмом, и с традиционным религиозным мировоззрением в целом. Мечников хорошо вписался в господствующие идейные тенденции времени, но не следуя моде, а исходя из собственных, глубоко выстраданных воззрений. Как чистый позитивист он заявлял: «Мы не можем постичь неведомого, его планов и намерений. Оставим же в стороне Природу и будем заниматься тем, что доступно нашему уму».

Уверенный, что только научные методы могут приблизить нас к познанию бытия, Илья Ильич дал центральному понятию своего мировоззрения название «ортобиоз», т. е. научная регуляция жизни. Однако, по мнению известного мыслителя-идеалиста и историка русской философии В. В. Зеньковского, в признании, что «человек есть существо ненормальное, больное, подлежащее ведению медицины», Мечников в программной книге «Этюды о природе человека» в некоторой степени приблизился к христианскому учению о «поврежденности природы», но как человек, преисполненный веры в мощь науки,