Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Поэтому, как только начал учиться, я стал ужасно комплексовать, буквально пожирал себя. У меня были очень завышенные требования к себе, какой-то абсолютный, нечеловеческий перфекционизм. Я хотел, чтобы, когда выхожу на сцену, это было сродни явлению природы, как гром среди ясного неба, или чтобы тучи расходились и выглядывало солнце.

В институте моим кумиром стал Ваня Дыховичный. Вообще, он был любовью всего института, притом что изначально он учился в Школе-студии МХАТ, и его оттуда, по-моему, чуть ли не исключили. Невозможно себе представить, как могли исключить такого талантливого человека…

Ваня учился на два курса старше меня, и курс этот, который вели Вера Константиновна Львова и Леонид Моисеевич Шихматов, был уникальным. На нем учились Леонид Филатов, Нина Русланова, Александр Кайдановский, Ян Арлазоров, Владимир Качан, Борис Галкин.

Помню, мы с сокурсником Сашей Вдовиным (очень одаренным человеком, впоследствии актером Московского ТЮЗа) на первом курсе готовили самостоятельный отрывок из «Над пропастью во ржи». Он играл Стрэдлейтера, а я Холдена. Сейчас я думаю: «Господи, до какой степени я ничего не понимал в профессии, притом что был из актерской семьи».

Мы долго репетировали отрывок, что-то придумывали и сперва показали все это нашему сокурснику Серёже Кашицыну. Сыграв, я его спросил так, как потом никогда никого больше не спрашивал, прямо в лоб: «Ну что, понравилось?» Он так же открыто, не задумываясь, ответил: «Нет! Во-первых, ты ни разу не повернулся ко мне лицом. Вы оба все время играли жопой».

А в этой сцене герои перед зеркалом в душевой ведут разговор, умываются. Мы так это и сделали, но нам совершенно не пришло в голову, что нужно повернуться в сторону зрителей, развернуть мизансцену, то есть чтобы зеркало было зрительным залом. Это же элементарно!

Поэтому сейчас, сталкиваясь с такого рода ошибками у студентов, я думаю: «Господи, ты сам-то каким был! Все нужно с нуля постигать, это нормально».

Этот самостоятельный отрывок мы в итоге сыграли перед всем институтом и получили по плюсу. Это высшая оценка в таких случаях.

В Щуке такая система оценок при показе самостоятельных работ: неудачные показы отрывков забываются и в общей оценке по мастерству не учитываются; за более или менее удачную работу студент получает поощрение, а за хорошую – плюс.

Но меня мой плюс, конечно, не удовлетворил. Я хотел, чтобы было по два плюса у каждого (чего в принципе не бывает или бывает крайне редко). Честно говоря, я хотел, чтобы члены кафедры приползли ко мне на коленях, целовали мои руки и благодарили за то, что я здесь учусь. Но никто не приполз…

Конечно, сейчас я вспоминаю об этом с юмором, но на самом деле скажу еще одну постыдную вещь: я и сейчас этого хочу. Считаю, что такого рода мальчишество, этот юношеский максимализм, который на временно́м расстоянии выглядит нелепо, нагло и почти бессовестно, должен в некоторой мере оставаться на всю жизнь.

Когда приходит профессиональный прагматизм, это, как правило, означает утрату чего-то очень важного, окрыляющего и живого.

Конечно, опыт и возраст эту юношескую резкость смягчают, и это правильно, но все-таки очень важно не снижать планку требований к самому себе. Иначе можно превратиться даже на высоком уровне мастерства в ремесленника, человека, работающего без вдохновения, который не обуреваем высокими желаниями, держится исключительно на своем умении. Вдохновение возникает, когда ты очень сильно хочешь превысить уровень собственных профессиональных шагов, своих творческих достижений, работ, высказываний, дел. Это окрыляющее желание – удивить самого себя!

Я часто привожу такой пример: если когда-нибудь будет изобретен аппарат, способный точно измерить уровень дарования, я в него никогда не загляну. Я сейчас говорю о том, что Толстой называл энергией заблуждения. Когда о себе чего-то не знаешь, ты способен что-то такое сотворить, что даже Бог, который создал тебя, рот разинет от удивления. В несколько другом преломлении об этом сказано и у Пушкина: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Простыми словами, это и называется мальчишеством, которое очень важно.

Поэтому мои институтские плюсы, которые я получал за работу в отрывках, меня морально убивали: я хотел большего и не опускал руки, у меня сильный характер.

Помню еще такой эпизод. Учась в Щукинском училище, я подал заявку на отрывок из «Конца Чертопханова» – мне в детстве его читала мама, и я был им поражен. И Юрий Васильевич Катин-Ярцев дал мне его сыграть. А мне восемнадцать лет… Это наверняка было очень наивно. Помню, педагог Людмила Владимировна Ставская делала этот отрывок со мной и Таней Сидоренко. Я сейчас думаю: Господи, почему я должен был играть в восемнадцать лет эту последнюю любовь пожилого человека к цыганке Маше… Но тогда мне так этого хотелось…

К сожалению, ни маленькие успехи местного значения, ни просто поощрения в институте не унимали моего бесконечного самоедства. Я как-то учился с этим жить – а какой у меня был выход? Но вообще это крайне мучительно – ничего не уметь. С ужасом оглядываюсь назад. Как однажды сказал Пришвин, «я не хотел бы снова стать молодым и мучиться от отсутствия мастерства». Вот у меня так же! Характер у меня сильный, но тяжелый. Это вообще очень мучительное свойство – жить в постоянном подозрении себя в бездарности, некомпетентности, недостаточном вкладе труда… Во мне всегда есть боязнь быть наказанным сценой, неуспехом, провалом.

Есть легкие в актерской работе люди, мне же для того чтобы что-то актерски получилось, нужно кучу условий соблюсти – мне нужны свобода, уверенность, а еще важно все понимать. Конечно, я могу себя пустить в то, чего не понимаю, я попробую. Но в этом случае мне нужно как-то максимально не стесняться. Для меня репетиции и пробы – это мучительный и стеснительный процесс, я не могу это делать при ком угодно.

Одним словом, на первом курсе обучения я был придавлен грузом вопросов к самому себе. Они мучили меня ежеминутно и главным из них был: «А правильно ли, что я вообще всем этим занимаюсь?» Исходя из моих перфекционистских ощущений, мне казалось, что я должен быть либо чем-то совершенно выдающимся, исключительным, либо не быть в этом вовсе. Я каждый день утыкался носом в этот вопрос: он был насущным, не надуманным.

Вот, например, сегодня на мастерстве у меня что-то не получилось, я весь в зажиме, а следующее занятие – история русского театра. А