Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

Позже, когда Тася уже совсем спилась и все это было очень нехорошо, она перешла работать к Татьяне Тэсс, приятельнице родительской. Потом она и вовсе исчезла из поля зрения, была уже очень пожилой.

Как-то, когда я был уже взрослым, мне сказали, что Тася при смерти и надо к ней прийти. Я пришел. Она и так-то маленькой была, а тут совсем высохла, но курила при этом (она вообще курила всю свою жизнь).

Тася была синим чулком, и поэтому у нее, наверное, был повышенный интерес к мужско-женским отношениям. Она своей бестактностью всегда ужасно ранила мою застенчивость. Как-то она нашла у меня фотографию какой-то девочки из школы. Начала что-то такое невыносимое говорить, просто сводила меня с ума. Это и так были темы неприкосновенные, а она меня прямо мучила.

У нее не было семьи. Ее в юности по мусульманским законам отдали в невесты какому-то взрослому человеку, и она от него убежала.

И вот я пришел к ней, как потом оказалось, перед самой ее смертью… Она лежала, но была в совершенно ясном уме, покурила чуть-чуть. Я ей сказал: «Тась, я тебя устрою в больницу». Сразу от нее поехал в ближайшую больницу, договорился с главным врачом и заведующим отделением, чтобы ее взяли на лечение. Я уже тогда был вполне известным артистом, все это было несложно устроить. На следующий день ее должны были положить. Я повторно приехал в больницу утром следующего дня. И когда вошел, врач мне сказал: «Сядьте. Она ночью умерла».

Детские увлечения

Заболев пантомимой, я перестал рисовать. До этого я очень увлекался тем, что рисовал животных – лошадей, волков, кошек, львов, тигров, леопардов. Рисовал я их исключительно черным цветом (карандашом, фломастером, акварелью) и на одну сторону, головами влево, как бы в профиль. Я вообще был левшой с рождения, меня переучили.

Корней Иванович Чуковский однажды даже устроил у себя в библиотеке выставку моих рисунков, хотя сам я никогда к этому своему увлечению серьезно не относился. А рисовал я так: делал линию, она мне не нравилась, я тут же переворачивал страницу и начинал заново. Мама, помню, мне говорила: «Ну что же так неэкономно, Котя? Посмотри, вот тут на листе еще много места». Но нет, мне хотелось всякий раз начинать с чистого листа. А еще у меня было много статуэток животных.

Любил я только те, что были в позе движения, а не застывшие в статике. Я мог с ними играть один подолгу, и это было нормально. Мне никогда не было скучно с собой.

Я вообще в детстве всерьез увлекался дикими животными. Трехтомник Брема – мои настольные книги детства. Довольно редкие в то время и прекрасные книги издательства «Брокгауз и Ефрон». На полке в кабинете и сейчас у меня стоят.

Брем был зоологом, исследователем, описывал животных научным языком, но доступным моему детскому пониманию. Интересный автор. Только потом я узнал, что его никто не считал своим: ни ученый, ни писатель, где-то между. Фильмы «Тропою джунглей» Александра Згуриди про животных или «Голубой континент» про океан были моими любимыми. Я смотрел документальные фильмы Кусто, а еще «Барабаны судьбы» про животных Африки. Они очень меня впечатляли. Серия книг ППФ – «Путешествия. Приключения. Фантастика» – тоже из любимых.

Например, «Леопард из Рудрапраяга» Джима Корбетта, знаменитого охотника на хищников-людоедов. Был такой индийский леопард, который держал огромный район Индии в страхе и ужасе, терроризировал людей на протяжении восьми лет. Леопард убил и сожрал сто двадцать пять человек. Все эти восемь лет Джим Корбетт на него охотился. Этот леопард очень хорошо знал повадки людей, и его долгое время никому не удавалось перехитрить.

А еще была книжка того же Джима Корбетта «Кумаонские людоеды» про индийских тигров-людоедов. Этого охотника специально нанимали как единственного, кто способен освободить людей от такой напасти.

Под впечатлением от всего этого я стал ходить в зоопарк и проводил там часы и дни, просто не мог оторваться от леопардов и пантер. У Брема так было написано про них, что я мог у вольера стоять часами, ждать их малейших движений. Я видел какой-то сгусток черноты в клетке с пантерой, и мне этого было достаточно – у меня включалось воображение.

Из всех приматов я выделял гиббонов – человекообразных обезьян с невероятно длинными руками. Они лучше всех лазают по деревьям, даже не лазают – летают. Что-то удивительное для меня было в том, как они порхали даже в пределах клетки – эти перелеты, перекиды, ах! Только нужно было дождаться, иногда приходилось стоять по полдня. Но если дождешься – радость жизни! Стремительно… грациозно… невесомо… бесшумно…

Под впечатлением от этого я придумал в детстве игру «Челгибопант» – человек / гиббон / пантера – и до неприлично взрослого возраста в нее играл. Я играл в человека, который в детстве попал в джунгли и был воспитан гиббоном и пантерой.

Уже позже, учась в биологическом классе, я понял, что животные меня интересовали не как ученого, а исключительно в образном восприятии, как гуманитария. У меня от животных были художественные, поэтические ощущения. А когда надо было к ним научно относиться, я терял интерес. Притом что я ходил в экспедиции, ядовитыми змеями занимался, все это было очень интересно. Но как только дело доходило до формалина, анализа данных, я скисал.

Учась в Щукинском училище, я заваливал педагогов своими этюдами и наблюдениями про животных. Я еще в детстве научился бегать и существовать на четырех конечностях. Сейчас, когда я вижу, как мои студенты это делают, играя зверей, мне очень хочется им показать, но мышцы уже не те. Важно же двигаться не на четвереньках, это очень по-человечески, а именно на четырех ногах, то есть лапах, по-звериному. Я в это заигрывался до неистовства, иногда даже до неловкости.

Лет с пяти я сочинял про животных стихи. Причем я их не записывал, они хранились в голове. Оказывается, родители их записывали, показывали Маршаку и Кассилю. Даже в сборнике детских стихов «Ранние солнца» я, оказывается, был напечатан.

Про черную пантеру

Она – как ночь средь бела дня:

Лежит и смотрит на меня.

Ее глаза во тьме горят,

А эта тьма – она сама.

Это очень