Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

Я опустил ногу и огляделся, размышляя о том, как мы выглядели со стороны: два взрослых человека, один из которых стоял с задранной ногой, а другой трогал его бедро. Но кругом не было ни души, а солнце было готово окончательно скрыться в западной части парка, за нашими спинами.

– Все эти движения настолько синхронизированы, что смещение центра тяжести просто смехотворно. Люди приходят в клинику с проблемами позвоночника, и некоторые врачи говорят: «Конечно, это потому, что мы перешли к прямохождению; если бы мы остались четвероногими…». С эволюционной точки зрения это полнейшая чушь, – мы были бы жалким видом. Другими словами, все виды прекрасны, кроме нас, а мы, так сказать, дерьмо. Данная теория настолько укоренилась в сознании некоторых эволюционных биологов, что мы годами искали хоть какие-нибудь преимущества, способные исправить сию мнимую биомеханическую катастрофу. Мы до такой степени утвердились в мысли о том, что с точки зрения биомеханики наш вид – полная лажа, что в один голос твердили: должно быть какое-то преимущество, компенсирующее это недоразумение.

– И его нашли?

– Нашли, и не одно: допустим, бипедализм оказался эффективным в сексе, при выжимании сока из апельсинов, переключении каналов по телевизору или еще для чего-нибудь, – каждый нашел для себя какие-то бонусы, хотя любые объяснения здесь излишни. Бипедализм – явление исключительное.

В этот момент мы подошли к детской площадке, расположенной у выхода из парка Хуана Карлоса, где были маленькие качели, которыми палеонтолог погнушался в начале вечера и на которые теперь он вместе со мной вознамерился взобраться. Уже стемнело, и наши тени, вытянутые в свете уличных фонарей, ложились на песок, где обычно играют дети.

Со стороны мы выглядели жутковато.

Двое взрослых мужчин, словно сбежавших из сумасшедшего дома, раскачиваются на качелях посреди холодной январской ночи. Пока мы то поднимались, то опускались, палеонтолог без устали демонстрировал мне, что достаточно только одному из нас чуть-чуть отклониться вперед или назад, как равновесие сил будет нарушено. Затем, не прекращая отталкиваться и далее свободно падая вниз, он пропел хвалебную оду бедренной кости, растворившуюся в воздухе, как слезы в дождевой воде, поскольку у меня не было возможности ни делать заметки, ни включить магнитофон. Я контролировал слишком много вещей одновременно. Мой знакомый сказал, что эта кость – одно из величайших достижений эволюции.

– Настоящий архитектурный шедевр, – добавил он. – Даже лучший в мире инженер не додумался бы до детали вроде шейки бедренной кости, на которую, между прочим, приходится весь вес нашего тела при ходьбе.

Я внимательно следил, не мелькнет ли где-то чужая тень, так как признаться не очень хотел, чтобы кто-то из соседей, выгуливавших собаку в поздний час, застал меня врасплох в ситуации, напоминающей сцену из готического романа. Наконец, когда с качелями было-таки покончено и мы с горем пополам подошли к выходу из парка, палеонтолог достал неизвестно откуда карманные часы и положил их на землю.

– Остановись на минутку и посмотри на эти часы, – сказал он.

Я остановился и посмотрел.

– Если бы вместо часов, – показал он, – здесь лежал камень, и я спросил бы тебя, что этот камень здесь делает, ты бы ответил, что он всегда тут был, что это часть природы, не так ли?

– Ну, да.

– Но если вместо камня там лежат часы, ты сделаешь вывод, что кто-то должен был их туда положить. Так?

– Так.

– Поэтому все труды Дарвина являются попыткой показать, что часы могли появиться сами собой. Идея часов, лежащих на земле, принадлежит Уильяму Пейли, утилитаристу XVIII века.

– Тому самому, который назвал Бога часовщиком Вселенной?

– Именно, – сказал Арсуага, поднимая часы. – И труды Дарвина – это опровержение идеи Пейли. Мы поговорим об этом позже. А теперь мне нужно бежать, я опаздываю на концерт Педро Герры.

На следующий день я, по обыкновению, проснулся около шести утра, но сразу заметил, что происходит что-то странное, как бывает, когда по ошибке садишься в машину соседа, как две капли воды похожую на твою и магическим образом отпирающуюся твоим ключом. И вот ты уже сидишь внутри, готовый завести двигатель, но вдруг останавливаешься и пытаешься понять, что не так. Может, расстояние от сиденья до руля не такое, как всегда, или в салоне машины пахнет по-другому, или приборная панель непривычно чистая…

Есть такой синдром (синдром Капгра), при котором ты в один прекрасный день встаешь с постели и идешь на кухню, где завтракают твои родители. Но только это не твои родители. Ночью кто-то заменил их двойниками, хотя ты не можешь этого доказать, ведь они ничем не отличаются от тех, кому ты любовно желал спокойной ночи предыдущим вечером, отправляясь спать. Твои братья и сестры, постепенно присоединяющиеся к вам за завтраком, тоже походят на самозванцев. Быть может, даже кухня, та самая, где ты ешь изо дня в день, теперь кажется тебе точной копией привычной обстановки. Дела плохи, учитывая, что тебе не остается ничего иного, кроме как притвориться, будто все идет своим чередом, – иначе отправишься в психушку.

Человек, который в тот день, в шесть утра, встал с моей кровати, был похож на меня, но это был не я. Направляясь в ванную и приводя себя в порядок, я смутно чувствовал, что действия эти выполняет человек, занявший ночью мое место. Надо сказать, незнакомец прекрасно понимал возможности своего тела. Ему были известны объемы биологических и механических ресурсов, которые задействовались каждый раз, когда он делал шаг в ту или иную часть дома. Этот незнакомец воспринимал себя как машину, как совершенного робота, если не принимать во внимание те сигналы бедствия, которые его суставы посылали в мозг.

Я быстро сообразил, в чем дело: у меня был жар.

У меня, а не у того незнакомца. Я поставил градусник: 38,5. Для такого часа температура слишком высокая. Остальные симптомы стали проявляться постепенно, пока не сложились в картину, которую доктор, появившись со стетоскопом, охарактеризовал как пневмонию.

Укутавшись в простыни, я лежал под действием сильного лекарства, и в моей памяти всплыли образы предыдущего дня из парка Хуана Карлоса I. Перед моим взором проносились бакланы, попугаи-монахи, зеленые дятлы, но прежде всего я видел себя, пытающегося постичь механические основы бипедализма, и, признаться опасался мысли о том, что в конечном счете человек – не более чем артефакт, идеально приспособленный для того, чтобы преодолевать большие расстояния, совокупляться на виду