Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

его в этот самый момент происходит реконструкция какой-нибудь любопытной сцены из доисторической эпохи: не удивлюсь, если он видит группу веттонов, поднимающихся из глубины долины. И действительно, в этот момент он поворачивается и говорит мне:

– Именно здесь они гнали стада к своему городищу.

Речь идет о поселении Кастро де Улака, находящемся на вершине горы, на которую мы начали подниматься, и стены которого прекрасно видны с нашей позиции.

– Городище, – указывает он, – это домашний очаг, это безопасность, там вас ждут семейные боги и другие члены клана. В стенах городища ты защищен от всего.

– Тогда завоюем его, – подбадриваю я его, пытаясь ощутить ту мифическую безопасность, о которой он говорит.

– Прежде чем завладеть им, – отвечает Арсуага, – тебе придется испытать горечь от его потери.

Как объяснил мне мой приятель, теперь мы возьмем вправо и уйдем от городища, чтобы испытать чувство потери, а затем и чувство воссоединения.

– По пути я покажу тебе нечто неожиданное.

Мы начинаем подъем посреди абсолютного ничего. В какой-то момент перед моим лицом пролетает муха и тут же растворяется в воздухе, холодном и пронзающем, как сталь, но прозрачном, как стекло.

– Муха! – восклицаю я.

– В чем дело? – спрашивает Арсуага, идущий впереди меня, не поворачивая головы.

– Ни в чем, муха мимо пролетела.

– Понятно, – кивает он.

Вокруг поют птицы, но их не видать. Не видно ни одной птицы, хотя они постоянно перекрикиваются друг с другом. Мы проходим мимо стада коров, на которых палеонтолог смотрит с некоторым презрением.

– Это скот конкистадоров, – поясняет он. – Порода Шароле. Поэтому у них такой странный окрас. Наши авильские коровы – черные.

– Понятно.

Я замечаю, что мы все дальше уходим от городища, хотя его стены все еще видны. Мне становится не по себе: может быть, здесь водятся волки или, не знаю, одичавшие собаки.

– Не лучше ли будет вернуться назад? – спрашиваю я. – Похоже, здесь нет ничего интересного.

– Что значит «нет ничего интересного»? – гневно возражает Арсуага. – Этот гранитный ландшафт, эта скалистая местность, которая уже много веков ждет нас в гости, ни о чем тебе не говорят?

Я молчу, чтобы не накалять обстановку. Палеонтолог снимает джемпер и остается в одной футболке, хотя на улице все еще холодно.

– Ты знаешь, откуда берется гранит? – спрашивает он меня.

– Сейчас не соображу, – отвечаю я.

– Это магматическая порода, вообрази себе. Магматическая порода! И образуется она при остывании магмы.

По правде сказать, подумаешь об этом, и дрожь пробивает. Все эти скульптурные формы, которые с наступлением темноты начинают походить на гигантов, когда-то представляли собой жидкую, раскаленную субстанцию.

– Ты замечал, – продолжает Арсуага, – что очень часто на вершине вертикально расположенной горной породы образуется горизонтальная порода?

– Несомненно, – говорю я.

– Такие формации называют «балансирующей скалой». Думаю, нет нужды объяснять почему.

Мы продолжаем подъем посреди застывшего гранитного ландшафта, не теряя из виду городище, однако разглядеть его становится все труднее и труднее. Ощущение одиночества настолько сильное, что, скажи мне кто-то, что мы приземлились на неизвестной планете, я бы поверил. Внезапно один из поворотов дороги скрывает от нас стену поселения.

– Городища больше не видно, – говорю я, словно предупреждая об опасности.

Палеонтолог останавливается, сбивчиво дыша, и предлагает мне пройти еще несколько метров до следующего поворота, где останавливается снова. Он произносит:

– Мы пришли сюда тем же путем, по которому на протяжении многих веков люди гнали скот, оставив позади себя городище, поселение, безопасность. Если пересечь горный хребет, лежащий перед нами, можно добраться до Талавера-де-ла-Рейна.

Он смотрит на меня, словно ожидая, что я что-то скажу, но мне совершенно неинтересно добираться до Талавера-де-ла-Рейна, если речь об этом, и я вопросительно поднимаю брови.

– Ничто не привлекает твоего внимания? – спрашивает он.

Я оглядываюсь по сторонам, пока он продолжает говорить:

– Обрати внимание, что все из ряда вон выходящие явления выглядят очень просто.

В этот момент по одну стороны дороги, как раз у поворота, который мы только что прошли, я замечаю вертикальную скалу высотой около двух с половиной метров, заканчивающуюся плато. На плато находится множество мелких камней.

– Это? – говорю я.

– Это, – отвечает он. – Наследие кельтов, называетсяCanto de los Responsos[22], потому что каждый раз, когда сверху туда бросают камень, чья-то душа покидает чистилище.

– Но идея чистилища появилась уже после доисторической эпохи.

– Конечно, потому что позднее здесь распространилось христианство. Однако в основе своей еще у кельтов эти скалистые образования носили прежде всего оборонительный характер, и находятся они на пересечении дорог: здесь мы уже не защищены стенами городища, теплом домашнего очага; мы достигли местности, которую римляне назвали бы saltus. Римляне различали agro, то есть возделанные поля, и saltus, то есть неизвестность, лес, дикость, нечто еще не очеловеченное. Saltusнаселяют духи; там есть опасности, души, божества, не принадлежащие миру быта и повседневной жизни, и лучше быть с ними в хороших отношениях. У этого типа священных камней – камней сакральных – много названий, и служат они для задабривания духов. Позже, после христианизации, они будут напоминать о душах в чистилище, но изначально они символизируют присутствие в сельской местности духов, которых следует умилостивить. Эти камни обозначают границу между тем, что подконтрольно человеку, и тем, что вне его власти, – нечто сродни греческому омфалу[23]. Омфал – это тоже камень, место, где соединяются подземный мир, мир земной и мир небесный. Мы, несомненно, находимся в самом центре мира.

На ум мне приходит борхесовский Алеф, та точка, которая вмещает в себя все остальные точки Вселенной, но я ничего не говорю, потому что после последних слов Арсуаги место, где ступают наши стопы, окутывает прозрачный сгусток тишины. Застряв в пелене безвременья, мы тем не менее способны ощутить дрожь земли, по которой когда-то скакали на лошадях наши предки-веттоны (они были хорошими наездниками).

Мы сделали круг. Спустя несколько минут я решаю прервать молчание:

– Наверное, нам стоит бросить по камешку, чтобы спасти из чистилища пару несчастных душ.

Палеонтолог прерывает ход занимавших его мыслей.

– Даже не думай! Из уважения к праотцам мы должны оставить все как есть.

По мере того как мы возвращаемся, перед глазами снова постепенно вырастает городище, Арсуага, который заметно погрустнел, замедляет шаг.

– Может быть, нам все-таки стоило бросить