Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

у всех и давить сок из апельсинов. Мне вспомнился Декарт и его идеи о «животном-машине», которые я изучал, будучи студентом факультета философии и литературы. Чертов Декарт. Животное как артефакт.

В этот самый момент, словно Арсуага магическим образом прочел мои мысли, на прикроватной тумбочке затрезвонил телефон. Конечно же, звонил мой приятель. Не желая прослыть лентяем, я решил не признаваться ему, что заболел.

– В чем дело? – спросил я.

– Я размышлял о нашей вчерашней прогулке и, по-моему, она вышла несколько механистической.

– Да, пожалуй.

– Вероятно, нужно было дать больше контекста: я говорил о первых анатомах и физиологах. В XVII веке, во времена научной революции и зарождения барокко, мир представляли как некий механизм. Все объяснялось механически. Сперва Галилей, а затем Декарт, Ньютон, Лейбниц и другие ученые начали понимать, что все можно объяснить с точки зрения механики. И мир, и человека тоже представляли как механизм. Тело было своего рода машиной-автоматом, вот почему людей так завораживали разные механизмы, например часы с движущимися фигурами Папамоска в Бургосском кафедральном соборе.

– А лихорадка – это автоматика? – спросил я.

– При чем здесь лихорадка? Я хочу сказать, что XVII век – это век физики, XVIII век – век химии, XIX век – век биологии, а XX век – век психологии. Вчера мы посвятили много времени семнадцатому столетию, веку физики и, следовательно, механики, – веку тотального увлечения этим разделом физики.

– Ага, – согласился я.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего.

– Конечно, Декарт также верит в дуализм и говорит о существовании материи и духа. Фактически, он помещает душу в эпифиз, что не так уж далеко от истины, поскольку это орган эндокринной системы.

– А зачем механисту нужна была душа?

– Согласно философии Декарта, без мышления нет бытия, а следовательно, где-то должны соединяться механизм и то, что он, в противовес нашей телесной оболочке, называлres cogitans, или мыслящей субстанцией.

– Значит, Декарт не был согласен с тем, что мы являемся просто механизмами?

– Нет, и подобный дуализм решал проблему несамодостаточности человеческого тела. Физики не верят в Бога, созданного Библией, в Бога с бородой, которому молишься перед экзаменом. И все же они чувствуют, что все не так просто, поэтому нет-нет да и спрашивают себя: «Есть ли там кто-то?». Есть ли там кто-то? Есть ли там кто-то?

– А биологи?

– Мы, биологи, видим рождение, рост, размножение, смерть и разложение. Верующих биологов крайне мало, а вот физики и математики не устают задаваться вопросом, что, черт возьми, происходит. Как получается, что все работает с точностью часового механизма, с языком, который можно представить в виде очень простых уравнений?

– И как же?

– Это нам и предстоит выяснить.

Тут я зашелся в приступе кашля, настолько сильном, что едва не выплюнул собственные легкие. Пришлось прикрыть трубку ладонью в попытке скрыть мое состояние, а палеонтолог продолжал:

– Но ты все-таки придерживайся теории Пейли и его часов, поскольку, как я уже говорил вчера, все труды Дарвина направлены на то, чтобы доказать, что часы возникли сами собой.

– Как могут часы возникнуть сами собой? – сказал я, набравшись немного сил.

– Я отведу тебя кое-куда, там ты все поймешь.

– Куда?

– Увидишь, это сюрприз.

– Как прошел концерт Педро Герры?

– Я опоздал, из-за тебя, между прочим.

Глава седьмая

Возрождение Веттонии

– Самое большее, чего ты можешь хотеть в жизни, если ты не баск, – это быть кельтом, – заявляет мне палеонтолог, перестраиваясь на соседнюю полосу и довольно резко поворачивая руль своего «Ниссана».

Часы показывают восемь часов утра, на календаре 26 марта, и мы только что снова сбежали из колледжа. Владельцы соседних машин, мчащиеся вместе с нами по шоссе Ла-Корунья, направляются на работу, – достаточно взглянуть на их удрученные или сердитые лица. Иногда, если долго наблюдаешь за кем-то из этих водителей, начинаешь замечать, что он улыбается сам себе: ему только что представилось, что внезапно скончался его начальник или что он выиграл в лотерею, – короче говоря, что жизнь теперь будет к нему благосклонна.

Сейчас на улице плюс два, светит солнце, однако, по прогнозам, к полудню воздух прогреется до пятнадцати градусов. Многие жалуются на позднюю весну.

– Как понимать твой пассаж о том, что предел человеческих мечтаний – это быть кельтом? – спрашиваю я, параллельно посильнее включая печку в машине и ловя на себе осуждающий взгляд Арсуаги, которому, кажется, никогда не бывает холодно (и жарко тоже).

– Слушай, быть кельтом – прекрасно. А что тебе остается, если ты не кельт?

– Даже не знаю.

– Остается ходить в офис на работу, в «Карфур»[20] да и забирать детей из шко…

– Я когда-нибудь буду забирать своих внуков после занятий.

– Не спорю, но человеку нужно нечто большее, он нуждается в самоопределении. Представь: мы – кельты! Нами уже решена экзистенциальная проблема: мы образуем великую нацию и все такое.

Я на мгновение задумываюсь и наконец соглашаюсь с ним:

– Действительно, с некоторых пор весь мир желает быть кельтами: галисийцы, астурийцы…

– И кантабры тоже. Кельтский национализм мало кого оставляет равнодушным.

– Кельтский национализм и волынка, – предполагаю я.

– На волынке играют и в Турции, в том числе, – поправляет он меня.

Я не знаю, куда палеонтолог меня ведет, но решаю ничего не спрашивать, поскольку его непредсказуемость определенно начинает мне нравиться. К несчастью, я толком не успел позавтракать, а если я плохо поем, то ни о чем, кроме еды, потом думать не могу.

– Кельты, – продолжает Арсуага, – занимали северо-западный квадрант полуострова.

– И сколько их осталось?

– Остались мы с тобой, и сегодня нам предстоит возродить одну нацию.

– Какую нацию?

– Веттонов. Писать можно по-разному, но мой совет: пиши с «ве» и двойной «т», так мне больше нравится.

– С двумя «т» звучит очень по-центральноевропейски.

– Так тому и быть. Веттоны, обрати на это внимание, это один из доримских народов, обитавших на территории современной Центральной Кордильеры, где сегодня находятся испанские провинции Авила, Саламанка и Касерес. Именно там жили веттоны – прекрасное племя, которое мы с тобой собираемся превратить в целый народ (и кто сказал, что у палеонтологов нет чувства юмора?).

– А что нужно, чтобы создать народ?

– Поражение и гастрономия. Народ, который не был