Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

– Когда они пытаются это сделать, мы их убиваем. Они не взрослеют, поскольку не смеют оспаривать власть хозяина.

– Они проигрывают битву, но не оставляют попыток, – настаиваю я.

– Те из них, которые хорошо дрессированы, даже не пытаются. Одомашнивание – ты еще успеешь убедиться – дает огромное поле для действий и размышлений. Мы, люди, – вид самоодомашненный, так сказать.

Палеонтолог останавливается. Он оглядывается вокруг с выражением, напоминающим нечто среднее между удивлением и удовлетворенностью, как будто мы являемся богами для всего того разнообразия собак, которые кажутся продолжением своих хозяев, с которыми они навеки соединены пуповиной поводка. Есть те, кто идет прямо, вызывающе, а есть те, кто цепляется за ноги своих хозяев, как бы растворяясь в них. В одном конце павильона мы обнаруживаем секцию, заставленную специальными столами, где собакам всячески наводят марафет, вероятно, для участия в конкурсах красоты: они позволяют делать себе прически, прямо как мы в парикмахерской. То здесь, то там встречаются небольшие торговые точки со всякой всячиной, вообразимой и невообразимой, для счастья вашего питомца: корм, лакомства, игрушки, ошейники, поводки, лежанки, подушки…

– Ну, – говорит палеонтолог, – мы здесь потому, что единственный способ понять эволюцию, дарвинизм – это быть здесь.

У меня создается впечатление, что такая аргументация есть не что иное, как попытка поймать собственный хвост, и я сразу вспомнил вертящегося на месте, как безумный, мастифа, которого мы недавно видели, – но ничего не сказал. Тут сзади нас раздаются аплодисменты. Мы оборачиваемся и обнаруживаем в нескольких метрах от нас огороженную площадку, где какой-то лохматый пес демонстрирует публике свои навыки и таланты: его хозяин подбрасывает в воздух пластиковые тарелки, которые животное ловит на лету и приносит обратно. Проделав этот трюк семь или восемь раз, пес прыгает на руки к хозяину, откуда приветствует зрителей. Питомец выглядит счастливым.

– Ему нравится наше внимание! – воскликнул я.

– Хочешь сказать, у него есть тщеславие?

– Похоже на то.

– Ну не знаю, не знаю. Я убежден, что если его бог, то есть человек, счастлив, то и он счастлив. Счастье его бога – вот лучшая награда для собаки.

– А его бог, – заключаю я, – это тот толстяк, что кидает ему тарелку.

– Именно так.

– А сколько существует пород собак?

– Не знаю, но с каждым днем все больше. Появились они совсем недавно, в ХХ веке; раньше это были животные с массивным телосложением, но потом люди стали адаптировать их под себя.

– Подстраивать под себя?

– Да, выбирали те или иные местные породы и усовершенствовали их.

Тут палеонтолог обращает свой взор на собаку, которая, в прямом смысле слова, является волком, – не волкоподобной собакой, а настоящим волком. Аж мурашки по коже.

– Гляди, – говорит Арсуага, – вон там собака выглядит точь-в-точь как волк, похоже чешской или венгерской породы. Пойдем, спросим.

Хозяин, парень лет двадцати, сообщает нам, что порода чехословацкая.

– Из какого региона? – интересуется палеонтолог.

– Я не уверен, – говорит молодой человек.

– Он ведь смирный?

– Зависит от ситуации: если вы ему не понравитесь, может и огрызнуться.

Собака стоит с опущенным хвостом, прижимаясь к ноге хозяина. Время от времени она поднимает голову и смотрит на нас: вероятно, знает, что мы говорим о ней. Ну или у меня создается такое впечатление.

– Он пытался оспаривать твой авторитет? – спрашивает Арсуага.

– Мой – нет, – отвечает молодой человек, – но он не доверяет незнакомым людям. Меня и мою девушку он слушается, но приходится все время напоминать ему, кто тут главный. Он – часть нашей стаи, если так можно сказать, как если бы он был волком, но приходится периодически ставить его на место.

– Ты ведь хозяин? – уточняет Арсуага.

– Да, – отвечает парень.

– А здесь сегодня как он себя ведет?

– Он нервничает, сами видите, хвост поджал. Здесь много людей, много собак, и это его пугает.

– У него, наверное, хороший слух? – осведомляюсь я.

– И обоняние, особенно обоняние. На самом деле, собаки этой породы используются для поиска трюфелей. Этот еще молодой, ему девять месяцев. Сейчас он весит двадцать пять килограммов, а скоро достигнет сорока пяти.

– Он лает?

– Да, как и все собаки, но если остается один, начинает выть.

– Так он зовет свою стаю, – поясняет Арсуага.

– Да, – говорит хозяин, – прямо как настоящий волк. Чехи вывели эту породу для военных целей, им требовалась немецкая овчарка, которая была бы более устойчива к физической работе. Овчарку скрестили с волком, и получилась эта порода. Однако, с точки зрения военных, собака оказалась провальным вариантом, поскольку дрессировке она поддается хуже, чем «немец». Штука в том, что селекционеру порода понравилась, и он решил ее сохранить. А появилась она совсем недавно, в 1955 году. В Испании этих собак довольно много, но их частенько бросают, потому что с ними много проблем. Если оставить их одних, они разнесут вам весь дом, потому что они очень нервничают, когда хозяев нет рядом. Они скучают по стае. Это сложное животное. Нужно иметь это в виду, когда такого заводишь.

– Самый настоящий волк, – заключает Арсуага.

Мы двигаемся дальше, окруженные собаками разного внешнего вида и разных культур: аристократическими собаками с бантиками и собаками-работягами с сальной шерстью, водяными собаками и анорексичного вида борзыми, собаками, похожими на своих хозяев, и хозяевами, похожими на своих собак.

Как я уже сказал, мы идем дальше.

И цель нашего пути – часы Пейли.

– Пейли, – объясняет Арсуага, – был тем философом и теологом XVIII века, который пытался доказать существование Бога на основании аналогий между механизмом часов и механизмом мира. Помнишь?

– Помню, – отвечаю я. – Он говорил, что, наткнувшись на камень посреди поля, мы будем думать, что он находился там всегда, что он является частью природы. Но если мы найдем в поле часы, то сделаем вывод, что кто-то их там оставил, поскольку часы не обладают способностью к самовоспроизведению. Следовательно, подобно тому как часовой механизм предполагает наличие создателя, так и более сложная по своему устройству Вселенная подразумевает незримое присутствие «часовщика»: Бога.

– Верно. И я уже говорил тебя, что дарвинизм целиком и полностью основывается на стремлении доказать способность часов самовоспроизводиться. Иными словами, природа не нуждается в существовании