Восхождение Плотника - Антон Панарин

Глава 4

Услышал оглушительный храп. Древомир спал лёжа на спине. Дыхание было хриплым. В лёгких по-прежнему что-то булькало и клокотало при каждом вдохе. Но он всё ещё был жив. Лицо по-прежнему было серым и потным, но синюшность губ, кажется, немного отступила.

Я осторожно приложил ладонь ко лбу мастера. Горячий, но не так, как утром, когда можно было яичницу жарить. Жар медленно спадал, и это означало, что организм борется, а отвар из еловой коры хоть немного, но помогает.

Выдохнув я улыбнулся и уставился в пустоту. Жив, стервец старый. А я уж было распереживался. На цыпочках отступил назад и двинул на кухню. Печь уже остыла, и нужно было растопить заново, чтобы заварить свежий отвар.

Присел перед топкой, открыл вьюшку, нащупал в золе едва тёплые угольки, начал раздувать. Угольки нехотя покраснели и я стал кормить их сперва берестой, потом лучиной, щепой и в финале прожорливый огонь заполучил пару поленьев.

Поднявшись я заметил на столе что-то круглое накрытое полотенцем. Подойдя ближе снял тряпку и увидел краюху свежего хлеба. Круглый каравай, пышный, с золотисто-коричневой коркой. Я наклонился и принюхался. Запах свежей дрожжевой выпечки ударил в ноздри с такой силой, что у меня подкосились колени. Совершенно точно этот хлеб испекли совсем недавно, но кто?

— Это тебе за заботу, бес окаянный! — донёсся из спальни хриплый голос Древомира, видать я его разбудил.

Я широко улыбнулся во весь рот и почувствовал, как трескаются сухие губы. С трудом удержав себя от дерзкого нападения на каравай хлеба, я поставив чугунок с водой на плиту, забросил в него еловую кору и оставил томиться. На этот раз взял чугунок побольше, на пять литров, этого отвара должно хватить на сутки для нас обоих.

Пока готовился отвар, я метнулся в погреб за картошкой. На этот раз не стал её жарить с салом. Просто почистил, разрезал на половинки и бросил на сковороду посолив и залив водой, а после накрыл крышкой чтобы она пропарилась.

Ожидая когда всё приготовится я сел на лавку, прислонился к стене и задремал. Сон мигом испарился когда запахло горелым! Как ужаленный я вскочил с лавки, подбежал к сковороде и снял крышку.

— Зараза! — выругался я видя что картошка не просто зазолотилась, но и немного пригорела.

Насадил на вилку картошину, срезал с неё нагар и отправил в тарелку, и так поступил со всеми половинками. К ним же добавил по паре малосольных огурцов. Разлил отвар по кружкам и понёс всё это богатство в спальню. Древомир приподнялся на локте куда увереннее, чем утром. Хотя руки его всё ещё подрагивали. Он взял кружку с отваром, отхлебнул, скривился и отхлебнул ещё, а после заговорил:

— Ну, рассказывай, — прохрипел он, глядя на меня поверх кружки. — Много материала запорол?

— Полку сделал, — начал я, загибая пальцы. — Две лавки собрал, их правда ещё доработать надо. Крышку на второй сундук подогнал, петли навесил, закрывается ровно.

Древомир слушал, прищурившись, и по его лицу невозможно было понять одобряет он услышанное или мысленно представляет насколько убогую мебель я сотворил.

— Стол ещё не начинал, — честно добавил я. — Завтра с утра возьмусь. Сундуки уже можно покрывать лаком. А лавки ещё зашкуривать придётся. Но думаю за неделю управлюсь.

Древомир допил отвар, поставил кружку на тумбу и тяжело вздохнул:

— Что-то мне подсказывает, что я буду краснеть за твою работу. Борзята мужик дотошный, каждую царапинку разглядит. Если ему не понравится, он и денег не заплатит и мастерскую спалит к чёртовой матери.

— Он будет доволен, — сказал я с уверенностью, которую старательно изображал. За сорок пять лет на стройке, я понял главное правило общения с заказчиком, никогда не показывай сомнений, иначе заказ уплывёт из рук.

— Доволен, — хмыкнул Древомир. — Если так случится, то я вознесу молитву богам в твою честь. Ладно, ставь кружки на тумбу, пить буду ночью, если проснусь.

— Утром к вам загляну, — сказал я, вставая и поправляя компресс на его лбу. — Свежий отвар заварю, картошки нажарю. Будете как новенький через пару дней. Всё, я пошел.

Древомир посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом. Он задумался на мгновение, а после спросил.

— Куда ты собрался? Хрипишь не хуже моего. На улице холод собачий. А ты в своей конуре, околеешь нахрен. Ложись на печке, там тепло, войлок найдёшь в сенях.

Печка… От его слов у меня тут же потеплело на душе. Тёплая, протопленная, с широким лежаком наверху, на котором можно было вытянуться во весь рост. После ночи на голых досках в продуваемой хибаре это звучало как приглашение в президентский люкс пятизвёздочного отеля.

— Мастер Древомир, — начал я, и сам почувствовал, как на лице расплывается наглая, абсолютно бесстыжая улыбка, — раз уж вы так расщедрились… может, я и в баньку схожу?

Древомир уставился на меня с тем выражением, которое бывает у человека, обнаружившего, что кот, которого он подобрал из жалости, уже сожрал все запасы и теперь нагло требует добавки.

— Наглец проклятый, — выдавил он сквозь хриплый смешок, который тут же перешёл в кашель. Откашлявшись, махнул рукой: — Ну сходи, коли натопишь. Дрова за баней, вода в кадке. Смотри не усни там, а то угоришь, а я постом утону в слезах от потери ценного работника.

Я не стал ждать, пока он передумает. Метнувшись на кухню, схватил каравай, тарелку с картошкой, отвар и выскочил на улицу.

Баня стояла в глубине двора. Небольшой, потемневший от времени сруб с каменной трубой. Внутри пахло берёзовыми вениками, мокрым камнем. Оставив продукты в ледяном предбаннике, я выскочил на улицу и нашёл поленницу за баней. Наколол лучин, набрал охапку берёзовых поленьев и пошел растапливать каменку.

На удивление дрова занялись быстро. Печь была сложена на совесть, с отличной тягой и чугунной дверцей закрывающей топку без щелей. Через десять минут пламя ревело, а камни на каменке начали потрескивать нагреваясь.

Пока баня топилась, я сидел на полке в предбаннике, жевал хлеб с картошкой и запивал еловым отваром. Всё уже остыло, но мне было плевать. Хлеб с хрустящей коркой, сладковатая картошка и горьковатый хвойный настой настолько прекрасно сочетались, что я прикрыл глаза от удовольствия.

Я жевал и думал о том, какой странный человек этот Древомир. Суровый, ворчливый, грубый на язык, способный обругать так, что уши вянут, а то ещё и затрещин отвесит. Одновременно с этим он поднялся с температурой за сорок, чтобы испечь хлеб для своего никчёмного подмастерья. Получается он как кусок этого хлеба, твёрдый снаружи