Измена. Не умирают от любви - Светлана Калинникова

ГЛАВА 11. Дневные угрозы и вечернее колдовство.

ГЛАВА 11. Дневные угрозы и вечернее колдовство.

На работе я ни с кем не общалась, кроме как по необходимости. Откровенно говоря, до меня и дела никому не было: все остальные коллеги бегали по судам и правоохранительным органам, все торопились закончить дела поскорее перед грядущим Новым годом. Заведующий иногда бросал на меня задумчивый взгляд, но ни о чем не спрашивал и ничего не говорил сам. Некоторая личная обособленность меня сейчас устраивала, потому что время объективного взгляда на все происходящее не наступило, а я неожиданно стала скучать по вечерам, когда ждала мужа с работы и обостренно ощущала свое одиночество. Сын не мог восполнить тоску по Вадиму. Иногда на меня накатывала такая ярость от того, что он сейчас со своей любимой Верой, а я сижу в кресле, делаю вид, что необыкновенно занята по работе, только бы не беспокоить Юру, — что кулаки сжимались сами собой.

Так пролетела неделя. Сын не то чтобы успокоился, но перестал говорить об отце с нарочитой грубостью и пренебрежением, из чего я сделала вывод, что Юра помаленьку принимает ситуацию.

Супонева подготовила иски о расторжении брака и разделе имущества, направила их мужу, а я оплатила госпошлину — немаленькую, с учетом нашего совместно нажитого имущества: квартиры, трех машин (две из них были в пользовании мужа), дачи и денежных вкладов. На квартиру в Геленджике я не рассчитывала и, обсудив с Валентиной все нюансы, решила не оспаривать право собственности свекров на нее — дело абсолютно проигрышное. Я была накануне битвы с Вадимом. По квартире, где мы сейчас с сыном жили вдвоем, все было понятно: мы сразу при покупке определили каждому по одной трети.

Вадим иногда приходил домой. Об этом свидетельствовали следы грязной обуви, которую мы с сыном обнаруживали в комнатах. Уровень его мстительности был так низок, что я не могла это назвать даже «детским садом». Я даже не досадовала, не раздражалась: кроме презрения, не было ничего. Не сдержавшись, я написала ему сообщение: «Мерзость во всём!» Ответ был краток: «Ничего, помоешь. Мое унижение тебе так просто не сойдет». Вот вам и разговор двух взрослых людей.

Мама всё еще читала мне нотации по телефону, не пытаясь встретиться со мной или внуком. От Галины Николаевны тоже не было ничего. Многое напоминало мне затишье перед бурей, как будто стихия готовится, сдерживает свои силу и волю, чтобы обрушить на своем пути всё.

Удар по мне был нанесен совсем не с той стороны, откуда я ждала. Мне позвонили из школы и сказали, что мать одного из одноклассников сына обратилась к директору и в отдел опеки и попечительства. «Я даже не знаю, что и сказать, — по телефону объяснила классная руководительница. — Юра никогда и не ссорился с этим парнем. А оказывается, они поспорили из-за какой-то ерунды, и Юра его обозвал. Не бил, не толкал, только назвал его… мужчиной нетрадиционной сексуальной ориентации».

Я пообещала прийти к директору и зайти в отдел опеки и попечительства. Я допускала, что Юра может поспорить, поругаться с кем-то, выругаться, но была уверена, что до того уровня ругательств он мог опуститься только в крайнем случае. А другой мальчишка пожаловался своей матери — в семнадцать лет? Они уже позиционируют себя мужчинами, предпочитая решать дела сами — кулаками, руганью, но не вовлекая родителей, считая это уделом детского возраста. Еще несколько недель назад я бы позвонила Вадиму, уверенная, что он найдет выход из этой ситуации. Но моя интуиция подсказывала, что именно Вадиму звонить и не стоит. В крайнем случае я решила поговорить с мамой, как с опытным педагогом, конечно, после беседы с Юрой. Вечером и дома.

Однако даже вечера мне не пришлось дожидаться. На мой телефон кто-то постоянно звонит: клиенты — будущие или те, с кем я работаю в настоящее время. Обычно после обеда я обзваниваю всех тех, кому не смогла ответить.

Сегодня мне настойчиво звонили с одного и того же номера.

— Здравствуйте! — сказала я. — Вы мне звонили сегодня?

— Да, Полина Анатольевна, это был я, — ответил мне мужчина. — Вам ведь уже звонили из школы по поводу вашего Юры?

— А как вы с этим связаны? — насторожилась я. — Кто вы вообще?

— Антонов Василий Алексеевич, отец Веры.

— Я вообще не понимаю, о чем речь, и с вами разговаривать не желаю, — резко сказала я, сбрасывая вызов.

Однако Антонов снова позвонил мне. Снова, снова и снова. Возмутительная настойчивость: его дочь живет с моим мужем, так он еще и отслеживает мою жизнь. Откуда вообще он узнал об этом? И я ответила на очередной звонок.

— Не выдержали, Полина Анатольевна? За сыночка переживаете?

— Думаю, не меньше, чем вы за свою дочь. Только теперь за Веру еще и мой муж переживает, а о нашем сыне беспокоюсь только я. Больше некому. Так что вы хотели мне сказать?

— Тот вечер, Полина Анатольевна, стал вашим звездным часом. Что уж тут скрывать, вспоминают ни музыкальный коллектив, ни тамаду, ни юбиляршу, а эти чертовы туфли. Только ваш звездный час превратился в позор моей дочери. И, конечно, ее слезы и переживания для любящего сердца отца — это очень и очень скорбно. Но это повлекло еще большие неприятности: у меня сорвалась сделка. Партнер отказался от сделки, очень щепетильным оказался, сука. Это крайне неприятно, но ваш муж, который так же причастен к печали моей Верочки, компенсирует мне мои издержки, в том числе и квартирой в Геленджике. Вы хотите обеспечить своего сына, но сделаете скромный подарок Верочке. Остальное я великодушно взыщу с вашего мужа. А что же делать с честным именем? И тут уж, Полина Анатольевна, око за око.

— Ваше высокопарное выступление — всего лишь попытка сказать мне о том, что за заявлением некоей матери одноклассника моего сына стоите вы?

— Да, я прямо вам говорю.

— Наш с вами разговор я записала, — уверенным тоном сообщила я.

— Во-первых, вы лжете. Во-вторых, ну и пусть. Еще попробуйте доказать хоть что-нибудь, если мною проделана работа не на уровне директора, а выше.

— Зачем же вы мне мстите через мальчика? Да еще и сына вашего будущего зятя?

— Вы ударили меня по больному, а я наношу удар еще