Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

со всяким сбродом связываться. А я — не гордый. Шпана при мне тише воды сидела, и самый наглый карманник с Сенной знал, что если Петр Булатов пожаловал, надо вести себя прилично.

Когда черт замахнулся второй коркой, я отодвинул лавку. Ножки скрипнули по полу, и в трактире разом стало тихо. Все развернулись — рогатые за столом, барышня, великан на корточках.

Я поднялся, и один из мелких чертей дернулся к выходу. Не побежал, скользнул по лавке, будто невзначай. Второй замер, третий вцепился в стол. Уж не знаю, чего во мне такого — Васька тоже вот так вот дергался.

Только главный все так же сидел, не двигаясь — хотя голову в плечи втянул.

— Эй, любезный. — Я остановился перед ним. — Ты чего мужику поесть спокойно не дал?

На мгновение показалось, что и этот сломается. Что-то дрогнуло в его лице — на долю мгновения, как рябь по воде. Но нет. Черт медленно снял цилиндр, положил на стол — и стало понятно, почему он не выбрал картуз или котелок.

Рога оказались здоровенные, покрупнее Васькиных раза в два, крученые и темные. Да и сам хозяин их явно не мелкий жулик с Апрашки. Матерый — глаза не бегают, руки не дрожат. И смотрит на меня внимательно. С осторожностью, с опаской даже — но все же без страха.

— Хочу — дам поесть, хочу — не дам. — Черт положил ладони на стол. — А тебе что за дело? Сам-то кто такой будешь?

Наглый. Не имя спрашивает, а в каком я праве. Видел, что обедаем с Полоцким, видел шинель на крючке, и все равно — кто такой будешь? Дать бы в морду за такие разговоры. Но, видать, нельзя… пока что.

— Я? Государев человек. — Я чуть подался вперед. — А ты?

— Конторский, значит? — Мой вопрос черт пропустил мимо ушей. — Ну и чего тебе от меня надобно? Не видишь — отобедать мы зашли. Сидим тихо, никому не мешаем. И ты нам не мешай.

Великан так и стоял на корточках у ведра, не смея подняться.

— Это ты-то тихо сидишь?

Я покосился на Полоцкого — осторожно, чтобы не выпустить черта из виду. Его высокородие сидел, откинувшись к стене, с лицом, как из камня вырезанным. Уж не знаю, что он там думал, но останавливать этот балаган явно не собирался. Хотя, пожалуй, и мог — целый статский советник, как-никак, еще и по особому ведомству.

Опять проверяет? Или?..

— Галдите, как сороки. Еще и мужика этого гоняете, — Я кивнул в сторону великана, — как вшивого по бане. По какому праву?

— По законному. — Голос вдруг стал ровным и деловым, будто передо мной сидел не рогатый в краденом цилиндре, а стряпчий при суде. — Должник он мой. Сам слово сказал — никто за язык не тянул. — Черт обернулся к великану. — Верно я говорю, Тотошка?

Великан медленно поднялся с корточек. Выпрямился — насколько потолок позволял.

— Верно.

Я до этого думал — он вообще немой. А голос нашелся, и еще какой: низкий, густой, будто камни перекатываются в груди. Одно слово всего — и даже пол под ногами дрогнул.

И по всему выходило, что такого богатыря к ногтю прижали не силой. Обманом. То ли деньгами привязали, то ли словом. А может, еще чем — и деться ему некуда. А значит, и возражений ни у кого не имелось. Ни у хозяина, ни у Полоцкого, ни у самого великана.

Такие у нечисти, видимо, порядки.

— Ну вот и я говорю — верно. — Черт снова осклабился. — А раз верно, так иди, благородие, и хлебай свои щи. Пока плохого чего не вышло.

— Пугать меня вздумал? — Я уперся ладонями, нависая над столом. — Да я за такие разговоры тебе рога обломаю.

Черти шарахнулись — кто-то полез под лавку, кто-то уже торчал в дверном проеме, готовый рвануть на улицу. Мелкий, который швырял корки, сидел белый, вцепившись в край стола, и челюсть у него мелко тряслась. Даже главного проняло: он отпрянул, стиснул зубы, и я увидел — на одно короткое мгновение, но увидел — в его глазах то же самое, что было у Васьки в подвале.

Не испуг перед кулаком — другое. Будто не человек перед ним стоит, а что-то, чему и названия нет.

Но черт держался. Сглотнул, выпрямился, и даже руки на столе не убрал. Покрепче Васьки — это точно.

— Ладно, ладно, не серчай, благородие. И не смотри так — у меня аж кишки промерзли! — Черт подался вперед — осторожно, будто щупал рылом воздух между нами. — Вижу, добрый ты человек. Пожалел Тотошку. Да я его и сам жалею, дурака такого.

— Жалеешь — отпусти, — нахмурился я. — Не дело ему у вашего брата в слугах ходить.

— Не могу отпустить, благородие. Вот право слово — не могу.

Черт развел руками, и в голос его вдруг послышалось сочувствие. Такое, что кто угодно бы поверил… Вот только мне почему-то не верилось.

— У каждого долга своя цена есть — так уж заведено. — Черт покосился на Полоцкого, и вдруг заулыбался. Медленно, но широко — так, что я увидел мелкие и острые желтые зубы до самых десен. — А вот что я тебе скажу, благородие. Давай-ка мы лучше с тобой картишки раскинем? Если выиграешь — так и быть, отдам тебе Тотошку. Мне от него все равно пользы особой нету. — Прямо из воздуха, будто по волшебству, в пальцах у черта появилась засаленная колода, и легла на стол с тихим шлепком. — А если моя возьмет — тогда ты мне должен будешь. По-честному. Идет?

Глава 7

В трактире снова повисла тишина — такая, что стало слышно, как где-то за стойкой тикают ходики и потрескивает свечной фитиль.

Полевики поднялись. Не оглядываясь скрипнули дверью и убрались, оставив кружки на столе. Заводские не сдвинулись с места, но из тарелок хлебать перестали — бесплатный балаган, видимо, интересовал их куда больше щей. Даже хозяин за стойкой замер, положив тряпку. Все уставились — кто на меня, кто на черта, а Тришкина родня — сразу на обоих, разными глазами. Так, пожалуй, умели только шиши.

А рыжая барышня смотрела на меня, как на дурака. Не улыбалась — морщилась. И когда я поймал ее взгляд, едва заметно покачала головой. Будто хотел сказать — нет! Даже думать не смей!

Да я и сам понимал, чего уж там. Садиться в карты с чертом, который наверняка обул в этом трактире не один десяток бедняг