Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Полоцкий прощаться не стал — только коротко кивнул. Тришка поправил фуражку, сдвигая на затылок, стеганул лошадь — и не успел я дойти до арки, как коляска уже пролетела мимо, как бы не вдвое быстрее, чем ехала сюда. Шиш то ли спешил доставить хозяина домой до дождя, то ли просто решил полихачить — раз уж опустевшая из-за непогоды улица позволяла.

Я постоял, глядя вслед, и нырнул в подворотню. Двор-колодец встретил как всегда: сыростью и привычным запахом жареного лука из чьего-то окна. Тесные стены, наверху — серое небо в прямоугольнике крыш. Все до того привычное, что я на мгновение даже успел подумать, что сегодняшний день мне просто приснился, пока я дремал в пролетке извозчика, возвращаясь домой со службы.

Но нет. Город, в котором я родился и прожил без малого четверть века, изменился. И становиться прежним явно не собирался. А может, уже и не мог — однажды увидев скрытое, я теперь продолжал высматривать его повсюду. В темных углах, в нишах подворотен, у кромки крыш наверху.

А нашел еще ближе. Прямо перед собой.

Дворник Степаныч как раз убирал двор. Сметал сор в угол — мерно, неторопливо, и метла скребла по булыжнику с таким привычным звуком, что хотелось зевнуть. Невысокий, худой, жилистый — из той породы мужичков, что с виду соломинкой перешибешь, а потом удивляешься, как он в одиночку целый воз дров перетаскал и даже не запыхался.

Борода клинышком, уже с проседью. Фуражка надвинута на лоб. На груди — медная дворницкая бляха, начищенная, как и положено, хотя сам фартук давно просил замены.

Обычный дворник. Пять лет в одном доме — я и задумываться перестал, когда здоровался по утрам, уходя. Иногда даже просто кивал в ответ, слушая ворчание про погоду.

А Степаныч, по всему выходило, меня жаловал. То ли из-за службы, то ли оттого, что сам человек добрый. Бывало, вернешься с облавы за полночь, мокрый, злой — а на столе кружка и крынка молока. Не всегда, конечно, но раз в месяц, пожалуй, случалось. А я когда слег зимой — простуда, третий этаж, печь-голландка еле тянет — он четыре дня таскал дрова чаще обычного. И горшок каши оставил у двери.

Я потом сунул полтинник — Степаныч взял, но с таким лицом, будто его не отблагодарили, а обидели, и еще как крепко. Хороший дворник. Не друг, не товарищ, конечно — но уже вроде как и не чужой человек.

А сейчас он вдруг посмотрел на меня — и дернулся. Метла замерла в воздухе, Степаныч отступил на шаг, потом на второй — и без единого слова исчез в полумраке у дальней стены, напоследок сверкнув из тени глазами. Здоровенными, блестящими и зелеными — прямо как у кошки.

Может, и показалось, конечно. И вроде бы ничего такого — мало ли у кого день не задался.

Вот только я точно знал, что ни двери, ни лестницы в подвал в том углу не имелось. Да и вообще ничего не имелось — глухая стена. Дворник просто исчез.

Странное дело, еще какое странное. Но после того, что я сегодня успел повидать и услышать на Апрашке, Степаныч меня удивить, пожалуй, уже и не мог. Подумаешь, исчез в тени. Зато ни хвоста, ни копыт. Рогов тоже как будто не имеется — значит, порядочный гражданин, хоть и особый.

Я покачал головой, прошагал через двор и поднялся по черной лестнице к себе. Вошел и первым делом снял и повесил на крючок шинель. Хорошая, офицерского сукна. Надо отдать Полоцкому — маловата все же будет, пожалуй.

Да и не по чину простому сыскарю с генеральского плеча одеваться. У меня тут все попроще — зато свое. Две комнатки, и обе можно обойти в пять шагов. В первой — стол и диван с продавленной серединой. Во второй — кровать, комод и стул. Голландка в углу, на подоконнике жестяная банка с чаем. На стене над комодом — трофейная текинская сабля — клыч из Закаспия. Единственное, можно сказать, украшение, не считая иконы напротив. Бабушка повесила. А я, хоть и не набожный, снимать не стал — зачем человека расстраивать?

Я стащил рубашку, подошел к рукомойнику и плеснул в лицо воды — холодной, с привкусом ржавчины. Грязные ручейки потекли в подставленный снизу на табуретке таз, а я возился, пока руки не онемели — и только тогда заметил, что едва чувствую холод.

Потом вытерся полотенцем и мельком взглянул в зеркальце с отколотым углом. Маленькое, мутное — такое только побриться сойдет, перед выходом на службу. Рассматривать в него без толку вроде как… А я все равно смотрел, сам не понимая, зачем.

Щетина отросла — ну, бывает. Волосы на месте, торчат во все стороны. Рожа знакомая, чуть смуглая — татарская кровь по материнской линии. Глаза мои, карие, с прищуром.

А вот взгляд — не мой.

Другой какой-то, сосредоточенный и тяжелый, будто не я смотрю на отражение, а оно на меня. Мы стояли друг напротив друга — я и тот, в зеркале — и откуда-то вдруг взялось ощущение, что он даже глядит не в глаза, а в сторону. То ли мне за спину, то ли еще куда — в саму комнату. Изучает, как я живу.

Я зажмурился, тряхнул головой — и когда открыл глаза, все вернулось на место. Наваждение исчезло, и второй Булатов в зеркале смотрел ровно, как ему и положено. Разве что улыбался самую малость, хотя веселиться было не с чего.

Раздумья прервал стук. Осторожный, робкий — будто барышня пожаловала. Только откуда бы ей взяться? Давненько тут барышень не бывало, как бы не с самой зимы. Скоро вообще забуду, как они выглядят, с этой службой.

— Открывайте, — Я натянул чистую рубашку и застегнул пару пуговиц на груди, — не заперто.

Дверь приотворилась на вершок, и в щели показалась знакомая борода. Глаза снова блеснули из темноты, как тогда во дворе — и на этот раз я и не подумал, что такое могло померещиться.

Степаныч наверняка уже сообразил, что я увидел куда больше положенного. И теперь стоял в коридоре и смотрел на меня — долго, пристально, будто никак не мог решить, что ему делать — то ли зайти, то ли убраться к себе в дворницкую от греха подальше.

— Я тут это… — он переступил с ноги на ногу и осторожно протянул через порог сверток из газетной бумаги и жестяной чайник. —