Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Знакомится пришел, что ли?.. Второй раз — уже по-настоящему. Только все равно сомневался, и еще как сомневался, что оно ему вообще надо. Да и мне… Бог его знает, кто такой в гости пожаловал. В тени прячется, глаза как у кошки, а с виду обычный дворник. Пока не приглядишься — и не поймешь.

Значит, надо приглядеться.

— Заходи, Егор Степаныч. — Я посторонился. — Чайку попьем.

На лице дворника мелькнул испуг — будто я не чай предложил, а пройти в кабинет для дознания на Гороховой. Но спорить не стал. Переступил порог, постоял и огляделся. Осторожно, но внимательно, словно искал что-то.

И только потом прошел в комнату и сел. На краешек стула, положив сверток на стол. Я достал жестяную банку с заваркой. Степаныч молча разлил кипяток по кружкам, разломил калач — половину мне, половину себе, а рядом поставил крынку молока. Откуда он ее достал, я не уследил — только что обе руки были заняты.

Ничего себе фокусы.

Несколько минут мы сидели молча. Степаныч пил чай, осторожно касаясь губами кружки, чтобы не обжечься, а я разглядывал. Не таясь — чего тут стесняться, раз уж такое дело…

При свете лампы дворник выглядел… иначе. Может, и похожим на обычного мужика за пятьдесят, однако не совсем. Морщины на лице лежали слишком ровно — будто их не время наработало, а кистью нарисовали. Кожа на руках сухая, в трещинах, но трещины какие-то неживые, ненастоящие. А лицо…

Вот оно-то и было самым странным. Словно под бородой и морщинами пряталось совсем другое — простое, гладкое, с мелкими чертами. Как у ребенка, который враз состарился, не успев побывать моим ровесником.

Я пять лет видел дворника каждое утро — и не замечал. А сейчас сидел напротив и не мог понять, как такое вообще можно не заметить.

Степаныч поежился, чуть втянув голову в плечи. Потом отвел глаза, но заговорил первым — видимо, ждать ему было совсем уж невмоготу.

— Так что ж получается, ваше благородие, — Он уставился в кружку, — видите теперь?

— Видеть-то вижу, — усмехнулся я. — Только понять не могу, что ты за особый гражданин. Я из вашего брата пока мало кого встречал. На полевика не похож, на черта, слава богу, тоже. — Я помолчал, отламывая кусок калача, и почти наугад бросил. — Домовой?

— Так и есть, ваше благородие, — Степаныч кивнул. — Как построили дом в сорок восьмом — так тут службу и несу. А до того у купца в Тобольской губернии жил.

Значит, угадал. И с этим особым гражданином — в отличие от всех прочих — мне повезло. Домовой — не хищная тварь и не вредная. А судя по тому, как Степаныч помогал все пять лет, что я здесь жил — даже полезная.

Интересно, много их тут таких?

— Скажи, — Я поставил кружку и облокотился на стол, — а ты один дворником служишь? Или вы… все?

— Ну, один не один, — Степаныч почесал бороду, — но на весь околоток таких и пяти не наберется. Среди людей жить — это ж и силу иметь надо, ваше благородие, и опыт. Те, что постарше, умеют такое обличие держать. А остальные… — Он качнул головой. — Кто котами по крышам ходит, кто вообще прячется. Сидят себе за печкой, как деды завещали, и без надобности не вылезет даже.

Я тут же вспомнил рыжего котяру, который уже третий год жил где-то на чердаке и по весне орал так, что штабс-капитан грозился его застрелить. Интересно…

— Только как по мне — не дело так. Если уж взялся большой дом беречь — значит, делай, не отлынивай. — Степаныч вдруг улыбнулся — пожалуй, в первый раз на моей памяти. — Иначе ж какая это служба. Верно я говорю, ваше благородие?

— Верно, — Я кивнул. — Служба — дело такое. И чем ты занимаешься? Не только же двор метешь?

— Да всякое делаю. — Степаныч пожал плечами. — Двор в порядке держать положено — еще и лестницу, и подвал. Где в печке трещина — знаю раньше, чем все дымом затянет. Где крыша подгнила — слышу, она стонет. А ночью, когда тихо — весь дом слышу. Кто спит, кто не спит. Когда кто болеет тяжело — сам места не нахожу, пока не отпустит.

Я снова вспомнил ту зиму, когда лежал с простудой, а дрова появлялись как по волшебству. Вот, значит, откуда это берется. Не просто доброта, а другое что-то, не наше, не человеческое.

— И от дома мне не отойти. — Степаныч посмотрел в окно. — До ворот — легко. До угла — еще ничего. И то тянет обратно, и тяжелеть начинает. Так что я, ваше благородие, дальше двора и не хожу почти.

Он смолк — и несколько минут мы сидели и просто потягивали чай. Вопросов у меня, конечно же, имелось в избытке, но дальше выпытывать у домового было как-то неловко — не в отделении все ж таки. Да и чего узнаешь, если Степанычу от дома и не отойти толком? Сам, небось, про все дела в городе только из газет и узнает, если грамоте обучен.

А если нет… Ну, тут только если кто из соседей заглянет. По крыше, на четырех лапах.

Не знаю, часто ли домовые ходили друг к другу в гости, но в моих апартаментах Степанычу явно было не по себе. Он ерзал, то и дело косясь в сторону двери, и на меня смотрел…

Не как Васька на Апрашке, конечно. И не как черти в трактире, но тоже — с опаской.

Из-за службы? Видел, что я с Полоцким приехал, и теперь осторожничает? А может, и в другом дело — попробуй тут разбери.

— Я это… Пойду, наверное, ваше благородие, — Степаныч поднялся и забрал со стола наполовину опустевший чайник. — Еще двор мести надо, то да се…

Я взглянул в окно. Дождь уже лил вовсю, так что никто в своем уме — ни человек, ни даже особый гражданин — на улицу бы не сунулся. Но у домового, похоже, имелись свои причины не засиживаться в гостях, и задерживать я его не стал.

Степаныч ушел — тихо, будто его и не было, а я плюхнулся на диван с недопитой кружкой и уставился в потолок.

Что ж за день со мной приключился? Утром проснулся у его высокородия статского советника, хотя по всему должен был лежать в покойницкой. Потом — Апрашка, карты с чертом, великан-чухонец… А под вечер — чай с домовым в собственной квартире.

А завтра что