Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

несколько растерялась. Этих девушек — целый миллион! К тому же они, как сказал господин Серегин, «кондиционированные». Я мало что поняла из его пояснений и пожелала скорее увидеть будущих подопечных.

И вот началось самое интересное… Сначала мы в два шага, как это принято у господина Серегина, перешли на его флагманский линкор «Неумолимый», а там меня провели в белый кабинет, где я, собственно, уже была — здесь мне в голову вкладывали знания об этом мире и еще кое о чем, только самое необходимое. Женщина-техник национальности серая эйджел снова надела на мою голову блестящий шлем, и… обучение «мертвому языку» началось. Процесс оказался довольно захватывающим: в состоянии полусна я слышала внутри своего мозга слова и видела образы; все казалось каким-то сумбуром, но по пробуждении я с восторгом обнаружила, что могу говорить на латыни! Это меня так взбодрило, что я сразу принялась произносить фразы, как бы разговаривая сама с собой. Латынь лилась из меня легко, почти как родной язык, и все тонкости произношения давались без всякого труда.

Ну а потом меня одели в униформу. Она представляла собой белое платье до колен крайне непривычного фасона — оно облегало фигуру точно футляр, повторяя все ее изгибы. В зеркале я очень понравилась себе в таком виде, однако для полной гармонии чего-то не хватало. Задумчиво я провела рукой по волосам, собранным в пучок на затылке — и мне тут же была выдана такая же белая шляпка с небольшими полями (похожая скорее на панаму, однако выглядящая не столь легкомысленно).

И вот он — тот момент, когда я должна узреть своих будущих подопечных. На так называемый «колонизационный транспорт» меня провел сам Серегин. С ним же мы прошли по внутренностям этого ковчега… И вот тут-то мне впервые стало не по себе. Нутро этого циклопического сооружения, ничуть не похожего на обычный корабль, было поделено на обширные секции, и каждая из них состояла из полок, на которых, точно вещи на складе, в прозрачных ящиках лежали голые девушки. Девушки имели вполне обычную европейскую внешность, но головы их — темные, светлые, рыжие — у всех без исключения были коротко острижены, как у солдат-новобранцев, и это производило на меня гнетущее впечатление, точно они переболели тифом…

И тут же сновали немногочисленные другие девушки, уже бодрствующие — похожие на этих, тоже стриженые, но уже одетые в серо-голубые балахоны и такого же цвета чудные головные уборы, похожие на турецкие фески. Они снимали эти прозрачные ящики с полок и грузили их на самодвижущиеся транспортные тележки, как сказал господин Серегин, для того, чтобы отвезти к месту пробуждения. Очевидно, это были местные лекари, или, как говорят в будущих мирах, медперсонал.

Господин Серегин все это время находился если не рядом, то поблизости. Он с кем-то встречался, разговаривал, но я, поглощенная увиденным, не вникала в его дела. И в какой-то момент он тихо сказал мне на ухо: «Я вас оставляю, осваивайтесь со своим контингентом, желаю удачи!», — и ушел, то есть исчез. И мне сразу стало еще более неуютно, однако решимость никуда не делась.

Здесь еще присутствовал так называемый «врач» — это был бледнокожий гладко выбритый мужчина с карими глазами, по имени Карон Гиганий — я поняла, что он тоже член команды этого «транспорта», он-то и руководил процессом пробуждения колонисток. Перед уходом господин Серегин велел ему слушаться меня, поэтому он то и дело появлялся рядом и смотрел в ожидании каких-либо распоряжений. Но я, по правде сказать, немного робела. А этот «врач» проявлял весьма бурную деятельность, командуя подчиненным ему медперсоналом. Правда, мне не вполне удавалось расслышать его речь. Как я поняла, стояла задача разбудить всех этих несчастных, весь этот миллион — и вот как раз этим они и занимались… А мне оставалось пока лишь наблюдать со стороны.

Девушки просыпались, вяло выбирались из своих ящиков, брали из специальных шкафов балахоны разных цветов, медленно, как сомнамбулы, одевались и выходили в коридор, направляясь в своеобразный накопитель, откуда их должны были отправить на земную твердь. Но не все из них выходили из медицинского блока. Карон Гиганий, оглядывая просыпающихся цепким взглядом, указывал на некоторых своим длинным перстом — и «медички» без малейших признаков душевного участия брали тех под руки и усаживали в сторонке на корточки. Острое чувство сострадания поднялось во мне, когда я поняла, почему такое происходит — девушки были явно дезориентированы, словно бы не до конца проснувшись. Они шатались и не могли стоять на ногах, а некоторым даже не удавалось удержать голову, в то время как подавляющее большинство проснувшихся двигались хоть и медленно, но довольно уверенно.

Естественно, я поинтересовалась у «врача», что он собирается делать с этими, сидящими у стенки. Почтительно склонив голову, он спокойным тоном пояснил: «Это — некондиция, госпожа моя Екатерина. Это подлежит утилизации».

Я едва не воскликнула: «В каком смысле — утилизации⁈», но тут же меня ослепила чудовищная догадка. Этих бедняжек собирались попросту уничтожить! «Некондиция»… Меня явственно передернуло. Я смотрела в глаза Карону Гиганию, и не видела в них ни малейшего оттенка каких-либо эмоций. Патетические восклицания были бессмысленны. Но что мне нужно было делать в такой ситуации⁈ Спорить с ним? Задавать вопросы? Почему-то казалось, что все это совершенно бесполезно.

— Значит, так, — сказала я. — Никакой утилизации не будет.

Он два раза моргнул, глаза его по-прежнему ничего не выражали.

— Как скажете, госпожа Екатерина. Я делаю свою работу, — произнес он.

Я больше не могла выносить его бездушного взгляда, и отвернулась, продолжая наблюдать за деловитой суетой. И моя наблюдательность отметила множество моментов — каких-то неправильных, даже, я бы сказала, неправдоподобных… У просыпающихся девушек выход из долгого сна не вызывал никаких чувств. Они не приветствовали друг друга, не разговаривали, не улыбались. Даже не потягивались… Они были похожи на движущихся кукол. И болью наполнялось мое сердце при виде того, как они, прекрасные и беззащитные в своей наготе, словно подчиняясь неслышимому ритму, неспешной струйкой, одна за другой, вытекают за дверь. Собственно, и образ действий «медичек» выглядел столь же монотонно-бесчувственным. Был во всем этом какой-то чудовищный, неестественный, нечеловеческий порядок. Во мне росло напряжение. Я совершенно не ожидала такого, предполагая, что будущие подопечные будут проявлять хотя бы малейшие признаки живости. Решимость и воодушевление таяли… Я ощущала себя крайне неуверенно, словно была здесь совершенно лишним человеком, вносящим дисгармонию в бездушный отработанный порядок.

То и дело я бросала взгляды туда, где на полу, у блестящей стены, сидели и лежали забракованные девушки. Одна из них, обхватив колени руками,