Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Наклоняться мне было трудно. Когда я это делал, гул в ушах усиливался и начинала кружиться голова. Я сгреб ногами остатки распоротых подушек, сброшенных со столов скатертей и вместе с каким-то маленьким ковриком начал все это толкать в угол к камину.

— Товарищ капитан, — спросила меня насмешливо девушка, — что вы делаете? До войны вы, должно быть, играли в футбольной команде?

Я ей ответил:

— Устраивайтесь на кровати, а я постелю себе на полу.

Разговаривая с девушкой, я и раньше избегал на нее смотреть, желая с первых же шагов поставить между нами преграду и опасаясь, как бы приготовление к совместной ночевке не вызвало у нее каких-либо подозрений.

Я был пристыжен. Девушка сказала с естественной простотой фронтового товарища:

— Зачем же вы будете мерзнуть на полу? Мы ляжем вместе. Связисткам постоянно приходится спать рядом с бойцами. В землянке, правда, там проще — нары это не кровать, но я постараюсь не мешать вам.

В самом деле, зачем мне было мерзнуть всю ночь на полу? Я перестал возиться с тряпьем и, чтобы дать девушке возможность устроиться на кровати, отошел к камину и взял на руки фарфоровую куклу. Она была большая и тяжелая, как ребенок, и, когда она закрыла свои огромные глаза и как бы уснула у меня на руках, я положил ее обратно на доску камина. Она была чересчур похожа на ребенка, а я очень ослабел в этот вечер, и все бередящее душу и напоминающее дом было мне не под силу.

Я слышал, как девушка сняла с себя шинель. Потом она сбросила сапоги. Я тоже снял шинель и разулся. Укрылись мы оба одной и той же плюшевой портьерой, поверх которой положили наши шинели. Лег я сзади девушки, у нее за спиною — так, чтобы она была ближе к огню камина.

Я так и не рассмотрел в этот вечер моей спутницы. От двух-трех беглых взглядов осталось ощущение чего-то розового, золотистого и голубого. Вот она лежала сейчас рядом со мною. На ее плече, там, где неплотно прилегала портьера, обнажилась за расстегнутым воротом мужская, выданная в госпитале сорочка с тесемками-завязками, сшитая из грубой бязи с волосатыми пупырышками ткани. От нее шел едва уловимый, но отчуждающий запах мыла и каких-то дезинфекционных средств, сохранившийся после недавней санобработки.

Мы оба лежали в кровати, как в гробу, оглушенные свирепой усталостью. Девушка уже спала. А мне даже сон давался с большим трудом. Я не мог закрыть свои глаза, — их распирало что-то изнутри, как бы силясь сдвинуть с места и выдавить из глазниц.

Я одновременно видел и затылок девушки с завитками волос около уха и через ее плечо — пламя в камине, странно искаженное в пропорциях — из-за того, что мой глаз был

в каких-нибудь двадцати сантиметрах от уха девушки. Когда я сощуривался, казалось, что пламя вырывается из камина и начинает пылать ухо девушки и ее волосы. Но они не сгорали. Наоборот — это, оказывается, были самые лучшие условия для их существования: ухо начинало сквозить и светиться изнутри, как розовый цветок, а каждая пушинка по контуру уха и каждый волосок накалялись и пропускали сквозь себя сверкающую струйку жидкого янтаря.

Голова девушки лежала на валике, служившем нам подушкой, так близко от моей, что контур ее щеки не был в фокусе моего глаза и щека расслаивалась на два плана, наплывая на разные предметы в комнате и в то же время не заслоняя их.

Дремота наконец прикоснулась и ко мне. Сквозь два прозрачных слоя щеки девушки поплыли слева направо сначала золотой амур на столбике кровати, потом освещенные снизу ноги куклы, лежащей на каминной доске, затем огромное, как пылающий город, пламя камина и шерстистые пупырышки на бязевой рубашке у девушки. Оттого, что я слишком близко скашивал глаза, у меня начинало ломить в глубине глазных яблок. Я возвращал взгляд к первоначальной точке, и опять через прозрачный контур щеки девушки плыл амур на столбике кровати, ноги куклы, пламя и шевелящиеся от сильной тяги уголья камина. Когда в поле зрения попадали янтарные лучики от сквозящих против огня волос девушки, скошенные глаза начинало нестерпимо ломить, и я их закрывал.

Сколько я спал — не знаю. Когда я проснулся, в камине уже все прогорело и было абсолютно темно в комнате.

Девушка плакала. От этого я и проснулся. Девушка плакала во сне. По-прежнему она лежала ко мне спиной и теперь тихо всхлипывала, еле слышно перебирая губами. Мы лежали, касаясь друг друга, и я чувствовал вздрагивание и судорожные толчки ее тела.

Сначала я подумал, что девушка успокоится, не просыпаясь, и я старался не шевелиться. На минуту она в самом деле затихла, но потом вдруг резко вскрикнула и начала бормотать громко и невнятно, как глухонемая. Можно было уловить лишь отдельные слова: «Не уходи, останься...» Рыдая, она кого-то старалась удержать. Я решил избавить девушку от кошмара и осторожно дотронулся рукой до ее плеча.

Она сразу замолкла и прислушалась, потом вдруг круто

19 В Ковалевский

577

перевернулась в кровати в мою сторону. Она схватила руками меня за голову и тотчас же принялась мять пальцами, как глину, грубо ощупывать мое лицо, словно оно ей не нравилось и она хотела его переделать по-своему.

Я остановил ее и сказал:

— Успокойтесь! Разве вы не узнаете меня?

Тогда она оставила мое лицо и, как бы защищаясь, выставила руки вперед. Но мы лежали так близко друг от друга, что ее руки тут же наткнулись на мои. Наши ладони соединились и пальцы невольно переплелись. За этой хрупкой оградой она замерла, приостановила дыхание и ждала. Но вот она перевела дыхание, глубоко вздохнула, и в ее пальцах исчезла напряженность, она меня узнала, вспомнила, кто я такой.

Кровать, на которой мы лежали, была односпальная, узкая; старинная веревочная сетка прогибалась на середине от нашей тяжести, как детская зыбка. Мы скатывались друг к другу с выпиравшей по бортам кровати деревянной рамы. Наши ладони вспотели. Тепло разогревшегося под портьерой и шинелями человеческого тела пережгло неуютные запахи санитарной обработки. Наши головы почти соприкасались на подушке, дыхание перемешивалось, и я слышал, как от полуоткрытого рта девушки и от ее горячих ноздрей исходит запах молока и меда.

Темнота была полная. Я ничего не мог видеть. Но постепенно у меня появилось убеждение, что я сейчас обладаю чем-то нейзмеримо большим, чем зрение. Я мог бы пересчитать все до единой ресницы