Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Но вот он совершенно неожиданно, по собственной инициативе, заговорил о самом тайном, о самом интимном — о своем романе с любовницей одного из генералов при штабе армии, с Марией. Он даже дал мне прочесть ее жгуче-любовное письмо к нему. Опять-таки по собственному своему побуждению, я ничего подобного не просил.

Почему он это сделал? Да все то же — почему мне исповедовались Аня Позина, Шура Медведева, Мстиславская, Лисаветский, Павличенко и многие, многие другие...

Леймовича мучит его любовная история. Может быть, в армии, под боком у всемогущего члена Военного Совета, не с кем быть откровенным, а потребность в этом, при данных обстоятельствах, просто невероятная. А тут представилась возможность высказаться под удобным предлогом — дать писателю психологический материал.

Но говорил Леймович об этом романе опять-таки в своем стиле недоговаривания, запинок.

Вот эта история.

Леймович получил орден и хотел угостить товарищей. Но у работников штаба — Крыловского, Сурьмина (бывшего моряка, который, когда в столовой начинали есть первое, давал команду: «Весла на воду!») — не было водки. Кто-то сказал, что водку можно попросить у Марии — она достанет из запасов Военного Совета.

Стали решать: кому идти? Крыловский сказал: «Я старик — мне неудобно». Никто не хотел. Решили бросить жребий. Положили билетики в фуражку. Леймовичу досталось — идти.

Он пошел к помещению, где жила Мария. Она спросила:

— Вы зачем?

— Мне нужна водка.

У Леймовича манера говорить усмехаясь, высоко поднимая брови и плечи, словно он вот-вот сейчас прыснет, так трудно ему удержаться от смеха. Мария подумала, что он шутит.

— Нет, в самом деле, зачем вы меня вызвали?

— Я получил орден, хотел угостить товарищей, а водки достать негде.

— Что же вы меня не приглашаете?

Мария пришла в оперативный отдел и принесла водку.

Сурьмин — прирожденный остряк, своеобразный, бурный человек. Леймович тоже девять десятых общения с людьми проводит в смехе. Вечер «удался».

Когда пришло время расходиться, Сурьмин, Крыловский и еще кто-то из гостей, уйдя в кухню, бросили жребий, кому провожать Марию. Счастливцем оказался Сурьмин. Но когда он отошел с Марией от домика, она сказала: «Подождите, я забыла... мне надо на минуту вернуться». Сурьмин стал ее ожидать, прислонившись к дереву. Так он и простоял пьяный, в полудремоте, около часа. Мария к нему не вернулась: возвратившись в домик, она попросила Леймовича: «Я боюсь идти, проводи меня!»

Так начался этот роман. Леймович не предъявлял никаких претензий и не был активным. Ищущей в этом романе была Мария. Она стала часто приходить в оперотдел, тихо садилась в углу и никому, как говорит Леймович, не мешала. Когда они оставались вдвоем, она рассказывала о своей жизни. Она воспитывалась у брата. Больше родных у нее нет. Брат убит на войне. Теперь осталась в Москве только жена брата. Она давала ясно понять, что у старика генерала ей тяжело. Леймович жалел ее, как он говорил, «по-человечески». Она ему все больше нравилась: «Нежная, красивая...» Когда попали в условия Прибалтики и у Леймовича появилась отдельная комнатка, они сблизились.

Начались сцены у генерала. Приходя к Леймовичу, она жаловалась, глаза у нее были заплаканные. Леймовичу было очень жаль ее, хотелось чем-нибудь помочь. Она ему нравилась все больше и больше, он ее полюбил.

Мария просила генерала, чтобы он разрешил ей работать машинисткой в оперотделе и поселиться там. Она ничего не скрывала и признавалась, что любит Леймовича. Но генерал не разрешил ей перейти в оперотдел.

Леймович по долгу службы часто приходил к генералу с бумагами на подпись. Не глядя на Леймовича, тот молча прочитывал и подписывал их. Положение для Марии становилось невыносимым. Леймович уговорил ее уехать в Москву.

Он предлагал ей свою пустовавшую в Москве комнату, но она поселилась у жены погибшего брата. Леймович переслал на имя Марии 10 тысяч рублей и, кроме того, ежемесячно ей «помогал». Когда прошло полгода, она начала умолять его приехать в Москву. Тосковала без него, ждала.

И вдруг недавно официантка столовой Военного Совета передала Леймовичу записку. Леймович смял ее и небрежно сунул в карман. Официантка сказала:

— Что же вы не прочтете?

— А разве срочно?

— Срочно!

Он развернул и остолбенел. Записка от Марии: «Я здесь. Я приехала».

Леймович с трудом дождался ее прихода в оперативный отдел. Встреча была бурная, радостная.

Она сказала:

— Не могла больше переносить разлуку. Отпросилась с работы на пять дней, — вот и приехала.

И все-таки она не осталась вечером у Леймовича. Ушла, по ее словам, чтобы у адъютанта генерала выправить на обратный проезд документы. Сказала, что придет на другой день. Воспаленный ее близостью после долгой разлуки, Леймович ждал ее лихорадочно. Ждал день... ждал два дня... три...

Мария пришла на четвертый день. Наткнувшись на его ледяную неприступность, она принялась плакать, уверяла, что была в Риге, делала там какие-то глупые бабьи покупки. Он чувствовал, что происходит что-то не то, и ничему больше не верил. Так она и уехала, не сумев склеить из черепков то, что разбила сама.

Скоро Леймовича вызовут в Москву для доклада в Генштаб (он послал проект упрощения управления войсками). Но к Марии он не зайдет больше никогда. «Ведь я ей верил!» — говорит он с болью.

Я записываю это в мезонине, а внизу опять тревожные крики: «Приказ! Приказ!» Это значит — Красная Армия гонит немцев дальше, глубже вламывается в «логово зверя», и редакционные сотрудники в очередной панике, боятся прозевать и не успеть записать приказ о победе.

Союзники уже неплохо впряглись в колымагу победы: Кёльн взят, «Линия Зигфрида» разваливается.

Геббельс, выступая, говорит о военном кризисе Германии. Он признает, что она очутилась «на острие ножа» и что немцы дерутся «из последних сил». Дважды в одном выступлении он обещает им — немцам, что в случае поражения он сам и его коллеги из правящей шайки покончат самоубийством.

В «Известиях» от 4 марта карикатура Б. Ефимова: Гитлер, Геринг, Гиммлер и Геббельс изучают самоучитель харакири.

14 марта.

Джукстэ. Кладбище.

Влажное прибалтийское солнце. Под ногами — «скользь и хруст». Кладбище. Стройная шеренга крестиков на могилах фрицев, нашедших себе яму на нашей земле.

В противоположном конце кладбища — наши могилы. Как всегда, на них печать нашего неумения и незнания — какую же форму должны иметь погребения? Ничего не продумано, просто так само по себе постепенно сложилось. Креста не надо, а что надо? Звезду? Правильно!