Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Только что позвонили с наблюдательного пункта: командир батареи Кравец тяжело ранен. Просят позвонить в медпункт, вызвать носилки. Мы со следователем отправляемся тоже в медпункт. Может быть, командир батареи все-таки успеет нам что-нибудь рассказать до отправки в госпиталь. Нас поведет рыженький связной.

30 марта.

Госпиталь № 1369. Берсмуйжа.

У лежащего впереди меня на кровати раненого я вижу одну только ногу, запаянную в гипс. Она поднята высоко, задрана кверху, к ее стопе привязана веревка и перекинута через колесико блока; к концу веревки привязаны для груза два кирпича — треснувшие кости таза должны срастаться у невидимого мне раненого под вытяжением. На другой кровати— через проход — я вижу руку, от кончиков пальцев и до самой шеи тоже зажатую в сплошной панцирь гипса. А еще через одну кровать—тоже раненый весь в гипсе, как в корсете, до самого паха. Он лежит приподнятый на воздух при помощи какого-то особого помоста, сколоченного из некрашеных сосновых реек.

Обилие гипса в палате и этот помост делают ее похожей на мастерскую скульптора, где заготовлены детали для какой-то неведомой статуи. И я сам несколько дней и ночей ощущал себя в этой палате всего только лишь как размятую пальцами скульптора, заквашенную глину, из которой еще не сотворен человек — слеплена пока только голова, и в нее, в эту голову, вместо мысли вложена острая боль.

Но вот я снова царапаю карандашом. Значит, я жив и память у меня отшибло не всю.

Помню, рыженького связного убило осколком наповал, а работник прокуратуры был еще в сознании. Он даже и смертельно бледный был необыкновенно красив. Он умолял меня, и голос его становился все тише и тише:

— Спасите меня, капитан! Спасите! Ну что вам стоит — спасите!

Я сделал все, что был в состоянии сделать. У него был перебит на голени сосуд, и кровь выплескивалась из раны толчками, в том ритме, как работало у него сердце. Я связал два носовых платка вместе — мой платок и его платок, перекрутил их, наложил ему на ногу некое подобие жгута. Кровь немного угомонилась. Тогда я разорвал свой индивидуальный пакет и забинтовал, как сумел, рану. В первую минуту меня поразил цвет бинтов из пакета — какой-то конфетно-парфюмерно-розовый. Но обильно изливающаяся кровь почти мгновенно перекрасила бинты в свой цвет.

На мне не было ни одной царапины. Но когда я сделал попытку потуже завязать жгут на ноге работника прокуратуры, от усилия меня вдруг сорвало — я упал и потерял сознание.

Очнулся я на носилках. Два санитара пытались задвинуть носилки вместе со мною в санитарную машину. Я приподнялся, сел на носилках, спустил ноги и сказал, что я сам могу залезть в машину.

Не знаю, по какому признаку, но скоро я стал подозревать, что меня везут вместе с остальными ранеными в другую армию. Я знал, что Петермуйжа находится почти на стыке нашей армии и соседней. Меня охватила страшная тоска. О редакции я даже и не вспомнил, прежде всего я подумал об отделении агитации и пропаганды. Неужели я больше никогда не увижу своих товарищей и меня увезут из Ударной армии в какой-то неведомый госпиталь?

Разве я не имею права лежать, допустим, в ЭП-68 у Кор-бовского? Помнится, говорили, что он разбил свои палатки где-то около городка Добилэ. А может быть, мне и не понадобится лежать? Ведь меня же нигде не царапнуло, а дурь в голове — это еще от первой контузии. Недаром невропатолог говорил мне в Москве, что теперь я должен избегать резких звуков.

Когда нас привезли в какой-то медсанбат, я даже не стал спрашивать, где мы. Вместо того чтобы идти в сортировочную, я вышел за ворота и сел в пустую санитарную машину, направлявшуюся обратно, опять к передовой. На каком-то перекрестке я постучал в стенку кабины водителя, спустился на землю и пошел, уверенный, что я иду в сторону Добилэ.

Начало смеркаться. В пути меня обогнало несколько машин, но почему-то я не успевал вовремя поднять руку, и водители проносились мимо меня. Идти мне становилось трудней и трудней — я все время оступался ногой в правый кювет и несколько раз падал. Дело в том, что контузивший меня снаряд разорвался с левой стороны от меня, и теперь мне казалось, что с левой стороны на меня наваливается глухая стена, и я незаметно отклонялся вправо. У меня заложило левое ухо, а голова гудела, как телеграфный столб на ветру.

В Добилэ я добрался глухой ночью. Сиротливо пахло гарью пожарища. Меня остановил патруль. Это помогло мне быстро найти коменданта. Он посоветовал устроиться для ночлега в доме, который стоит за оврагом, в большом яблоневом саду. Это была самая тяжелая часть моего пути: несколько раз я падал в овраге и, обессилевший, садился отдыхать на глинистом обрыве,

В саду, среди обнаженных яблонь, я в самом деле нашел дом. Это был одноэтажный дом, сложенный из серого кирпича. В окнах дома было совершенно темно, многие стекла повыбиты, и за стенами дома не слышно было ни единого звука.

У порога я встретил девушку в военной шинели. Комендант и ей тоже указал этот дом, но она боялась в него войти одна.

То, что со мною произошло этой ночью, можно писать как совершенно законченную новеллу. Когда-нибудь я так и сделаю.

2 апреля.

Врач попыталась отнять у меня эту тетрадку и завладела моим карандашом. Я дал такую реакцию, что она мне все возвратила, подняла над головой руки, словно сдавалась в плен.

После этого меня почти тотчас же подняли и отвели в маленькую комнатенку, где мужчина-невропатолог начал играть со мной, как с ребенком,— показывал игрушки: дал мне в руки зачем-то два деревянных кубика, тряс недалеко от моих ушей медным колокольчиком и бил деревянным молоточком по камертону. Но для меня все это было как немое кино — я не слышал ни звона, ни того, о чем пел камертон. Все заглушает сумасшедшая боль в голове, в которой стоит сипение и гул, как будто это самовар, готовый вот-вот закипеть. Странно, почему же ночью я слышал каждое слово девушки? Что же со мной происходит? Или все это приснилось мне, прибредилось?

Невропатолог написал на полях «Правды»: «У вас барабанные перепонки не повреждены — очень скоро вы опять будете слышать».

Пока он писал, я успел схватить на глаз главную суть из сообщения в газете о