Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

замаскирована дорога. Однако Инчу-Инта снова ничего не заметил и не догадался о том, что разветвление было именно здесь. Он ушел с факельщиками вперед. Я молча следовал за ними. Тропа, которую он не заметил, наверняка была той, что вела к Утесу Дьявола. Подняться по ней я намеревался один. Другой, более широкий путь вел по карте к «замку», поэтому я и отправился вслед за Инчу-Интой.

— Здесь дорога кончается, — произнес Инчу-Инта, остановившись перед очередным завалом.

— Если убрать камни, сразу станет ясно, что дорога идет дальше. Прочь их!

Сталактиты оказались нетяжелыми. Без больших усилий мы отодвинули один в сторону. Убирать все камни не было необходимости. Достаточно было перелезть через них — ведь дальше не было никаких препятствий. Мы так и сделали. Здесь сталактитовая защита кончилась, и перед нами открылись искусственные ступени и коридоры среди скальных трещин. Воздух был сух и свеж. Я не смотрел на часы и не считал ни ступени, ни наши шаги, но мне казалось, что мы поднимались уже четверть часа. Как вдруг мы оказались в узком каменном мешке. Под нами ступени, справа стена, слева стена, над нами стена. Как тут выйти?

Прямо над верхней ступенью располагалась каменная квадратная плита. Она вряд ли была тяжелой, поскольку ее наверняка сюда принесли. Я попробовал ее поднять — не получилось. Заметив два углубления, я воткнул в одно из них нож и попытался сдвинуть плиту. Наконец она подалась влево. Мне показалось, будто она на роликах. Надо мной открылось четырехугольное отверстие, в которое я смог бы пролезть. Но из предосторожности я высунул голову до уровня глаз.

И что же открылось мне? Высокий восьмиугольный зал стены которого заросли вьющимися растениями до самого потолка. Растения зеленели и цвели, несмотря на позднюю осень, поскольку находились в благоприятных условиях высокогорья и закрытого пространства. «Облицовку» стен образовывали Passiflora quadrangularis, великолепные пунцовые цветки которых имели в диаметре десять сантиметров. На этом ярком фоне особо красивы были совершенно белые цветки Passiflora incarnata. Они образовывали правильный, метра четыре высотой крест — совершенно неожиданный в этом чужом, полном тайн месте символ христианства. Передо мной находились запертые на засов двери, к которым вели ступени. Отодвинув засов, я открыл дверь и оказался на свободе. Места были незнакомые. Тогда я спустился вниз и попросил Инчу-Инту подняться и сказать мне, знает ли он, где мы. Едва он вошел в зал, как удивленно воскликнул:

— Уфф! Это цветочная часовня, где обычно молится Тателла-Сата!

— Кому он молится? — спросил я.

— Великому и Доброму Маниту. Кому же еще?

— Но ведь там крест, символ христианства!

— Его вырастил Виннету. Он говорил, что это знак его брата Олд Шеттерхэнда. Он любил тебя, безгранично любил!

Можно представить, как глубоко тронули меня его слова. Но я вынужден был подавить эмоции и спросил:

— Куда ведет дверь, что перед нами?

— В покои Тателла-Саты.

— А они здесь, над ступенями?

— Да, но вход туда снаружи. Никто не догадывается, что здесь есть еще и люк, через который мы пришли.

Крышкой этому люку служила плита, которую я сдвинул. Теперь я должен был вернуть ее в прежнее положение, чтобы закрыть вход. Я так и сделал.

Тем временем наверх поднялась Душенька вместе с одним из факельщиков. При виде неисчислимого количества цветов она издала возглас удивления. Находясь внизу, она не слышала, что мне сказал Инчу-Инта, но сразу угадала:

— Это комната для молитвы!

С этими словами она прошла в центр зала, где стояла покрытая шкурой скамейка. Она опустилась на нее прямо напротив креста.

— Здесь сидит Тателла-Сата и разговаривает с Богом, своим единственным властителем, — принялась рассуждать она. — Тут он молится за спасение своей расы. Как я хотела бы сидеть здесь и молиться с ним, чтобы меня услышал Господь Бог!

— Так помолись! — произнес я. — Мы сейчас уйдем, но скоро вернемся.

— Когда?

— Быть может, уже через полчаса. Я вернусь в «преисподнюю» за пленниками и тайно проведу их в «замок». Я хочу, чтобы никто из их сообщников не узнал, где они находятся. Нет никакого смысла сопровождать нас на обратном пути по пещере, поскольку тебе снова пришлось бы подниматься наверх.

— Хорошо, я останусь. А если кто-нибудь застанет меня здесь?

— Тебе придется сыграть роль не злоумышленника, а друга, кто бы тут ни был! Впрочем, стоит тебе только выбраться наверх, и тебя никто не увидит. Никому и в голову не придет проверять, прикрыта дверь или нет.

— Да, верно. Значит, я жду вас здесь.

Она снова села на скамейку. А мы, все остальные, пустились в обратный путь. Свою работу по расчистке сталактитов наши спутники закончили. Присев отдохнуть, я вдруг почувствовал, как что-то сыплется на меня с потолка. Это было каменное крошево, в котором иногда попадались куски величиной с боб или орех. При свете факелов я обнаружил прямо над собой узкую щель, откуда и сыпалась порода. Я не придал значения такой мелочи, но, как оказалось позже, для нас это было крайне важно.

Когда путь стал свободен, я отдал приказ разделиться на две группы. Со мной наверх поднимутся оба шамана и один факельщик. Другие, взяв наших запасных лошадей, под руководством Паппермана отправятся ранее открытым путем к Таинственному водопаду. Оттуда они потом доберутся к «замку».

Мы подождали, пока они уехали, потом я завязал шаманам глаза и напомнил о бесполезности сопротивления. Проделав это, я взял за руку команча, а Инчу-Инта — кайова. Факельщик встал впереди.

Итак, мы поднимались уже изведанным путем к комнате с цветами. Поскольку глаза пленников были закрыты, двигались мы медленно и встали на последнюю ступеньку не через полчаса, как я обещал Душеньке, а через добрый час. Как только я чуть отодвинул плиту, тотчас же услышал голоса. Я открыл люк так бесшумно, как только мог, потом крайне осторожно заглянул наверх. На скамейке напротив креста сидел Тателла-Сата, а вокруг него — двенадцать вождей апачей, ни одного из которых я не знал. Душеньки не было видно.

Старшему из них было не больше пятидесяти. Старый Хранитель Большого Лекарства говорил очень взволнованно:

— Наш Добрый Маниту во много раз величественнее, чем думали раньше красные люди. Они полагали, что он лишь их Бог, а не Бог всех живущих людей. Если бы это было так, как бы он был мал, ничтожно мал! Бог малочисленных бедных индейцев, которые разбиты, сломлены и раздавлены бледнолицыми! Как силен должен был быть Бог бледнолицых! И как велико должно было быть желание, чтобы Бог белых занял место обессиленного Маниту индейцев! И