Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

какой же номер мне присвоить. Дали, говорит, тридцатый. Кто-то из инвалидов ушел в мир иной, и я занял его место, а потом кто-то займет мое. Мне не по себе стало от этого, но смолчала, опровергать бессмысленно, соглашаться — жутко.

Иринку с детьми повезла в Вологду, когда девочке пошел второй месяц, а Виктор Петрович решил это время пожить в профилактории, там и питание готовое, и лечение какое-никакое, и комнатка, где можно и поработать, если потянет к столу. Хотя Виктор Петрович редко где может работать спокойно и плодотворно — кроме как дома или в деревне. Но пока он в этот профилакторий собирался или приходил попроведать, как тут же являлись друзья — пообщаться, в основном выпить — нет ни хозяйки, и жены — не видят… И все дело только усложнилось, ладно, что крайней бедой не кончилось, и потому я, по сообщению здешнего врача, срочно вернулась, оставив Ирину с детьми и с делами, которых всегда невпроворот, да ладно хоть дома, ладно хоть подруги-приятельницы есть, помогали, когда могли.

Виктор Петрович болел тогда долго и тяжело. А в деревне в это время заболела тетка Апроня, и я то к Вите, то туда съезжу, попроведаю, кое-что увезу. Приеду, причешу ее, чаем напою, и она принимается расспрашивать:

— Маша, как там Витя-то?

— Да уж получше, слава Богу.

— Ну, хорошо. — Помолчит и опять за свое: — Как там Витя-то?

Раз пять-шесть спросит, и я однажды ей сказала:

— А про меня? Ты все про Витю, да про Витю спрашиваешь! Хоть бы про меня че спросила.

— А тебе-то какой лешак сделается?

Витя снисходительно рассмеялся. Между делом запаковывала бандероли или посылки с книгами — для Андрея и для Ирины, — посылала, что выходило у отца, что и где говорилось о нем — чтоб знали, иначе-то откуда узнают.

Вечером позвонила Иринка, сказала, что добралась хорошо и дома все нормально. Я не успела даже подумать: «Слава Богу!» — она, помолчав, сказала, что заболели Андрей и Полинка — видать, «хватили» от Витеньки. Они больны, а я боялась, чтоб не слегла и она, пообещала позвонить завтра, но звонка не было ни завтра, ни послезавтра. Виктору Петровичу пока ничего не говорю, только радуюсь, что ему уже получше. Наконец-то Ирина дозвонилась — была повреждена линия, и она дозвонилась уж из управления связи. Управляющий — муж моей подруги — сказал, на будущее, мол, уж если что…

Пока Витя в больнице, а мне все равно не спится — не лежится, я по-прежнему мотаюсь в деревню и обратно, то начала ремонтировать квартиру, благо, что все от клея до обоев было заготовлено. Что подсильно одной: клеить короткие полосы обоев, освобождать место для вечерних работ, когда придут наши близкие знакомые помогать; делаю заготовки на еду, чтоб работников-помощников покормить; кое-что в деревню переправила на первых порах, мне еще очень помогала с грузовым транспортом родственница Виктора Петровича, Римма Астафьева, по «Последнему поклону» — жена сына дяди Сороки. И дай ей Бог здоровья, хотя она и по сию пору везет воз на себе. Коля-муж по-прежнему не просыхает, дети хорошие, но Марина то учится, то на каких-то соревнованиях, Сережа то учился в речном, то на все лето уходил в плаванье. Она и выписывала машину, а я увезла в деревню старую, Иринкину еще, маленькую и хрупкую стенку, кресло из лосиных рогов, которое никуда не вписывалось, а из деревни увезла большой диван и два к нему кресла, обтянутые темно-зеленым бархатом. Купила — опять же Виктор Леонтьевич, торговый начальник, настоял — стенку в кухню, милую, светло-зеленую, а в гостиную большую, солидную, деревянную, оказалось, очень современную. Делаю до упаду и на пределе усталости, угощаю скромно, чем Бог послал, друзей-помощников, бутылку на вид. А перед их приходом опять наведаюсь к Вите, утром и вечером. У меня в квартире такие городки, что даже до шкафа с бельем не добраться, чтоб платье другое достать. Приду, посидим, поговорим, почту принесу, он посмотрит на меня, особенно на руки да на «подтекшие» глаза и спросит:

— Плохо спала?

— Да собаки лаяли…

На другой день тот же у меня вид и, естественно, тот же вопрос:

— Плохо спала?

— Да зуб ныл…

Днем работаю в одиночестве, вечером — друзья-помощники. И как закончат, что намечено на сегодня, я их благодарю, прошу к столу и уговариваю выпить — за успех. Одна знакомая и говорит мне:

— Ну вы, Мария Семеновна, и заводная!

Это значит, выпить здорова. Я отшучиваюсь, что привыкла, радуюсь, что могу. Все смеются. А нас и всех-то: Володя с Эммой да Нина, да я. Алеша да шофер собрали стенку. Я повесила новые шторы, купленные в Вологде еще, под обои, и когда все, почти все, но главное встало по местам, зашел наведаться Виктор Петрович, мол, пошел погулять — отпустили врачи — и дай, думаю, зайду погляжу и маленько отдохну, поднявшись на четвертый этаж. У меня «чувства борются», как сказал поэт Рубцов, только чуть иначе и по другому поводу. Жду, трепещу: рада, что Витя домой вот хоть на побывку, да пришел, а что скажет, когда все увидит? Он же обратил внимание на кухонную стенку и сказал, что хорошо, славно. Когда лег на диван, тогда и удивился, мол, а это-то как здесь оказалось?!

— Да вот. Там тесновато, и на зиму, — говорю, — все равно такую мебель в нетопленном помещении оставлять нельзя — заплесневеет.

Виктор Петрович поверил на слово, а потом Галя подтвердила. Когда разглядел деревянную современную стенку с расставленной в ней уже посудой и всем прочим, с недоумением спросил: «Ну а этот-то гроб зачем сюда? Плахи деревянные. Их на дрова, а ты в комнату…» Не понравилась ему стенка, но все воспринял и принял как действие и результат — нормально, хотя с тем, что «собаки лаяли» и «зубы ныли» — никак не увязал.

С наступлением теплых дней — приближалась Пасха, когда Виктор Петрович уже не рисковал быть вдали от врачей, поехали в Овсянку. Он то посидит, то полежит. У меня и там дела. Сходили на кладбище, погоревали, повспоминали, затем вышли на край, где круто начинается ров, постояли, послушали, как ручей в глубине побулькивает, как за линией по шоссе с шипом и тормозными скрипами туда-сюда снуют машины, а электрички и иные поезда ходят не часто. Я и говорю, что бабушка Катерина Петровна, наверное, и думать не думала, что будет покоиться — лежать под такой шум, лязг и грохот… Витя грустно,