Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

самом деле: куда бы Лаврентий Павлович из нее бы делся, вряд ли бы он при своей солидной комплекции смог перелезть на другой ярус. Другие же пытаются доказать обратное – это Берия задумал арестовать всех в Большом театре…

Соратники Сталина, прибравшие власть к рукам, тоже любили Большой театр, но, видимо, не так искренно и не до такой степени. Сталинская ложа опустела. Ни у Хрущёва, а тем более Брежнева не было желания и амбиций так безапелляционно вмешиваться в творческий процесс. Да и советовать уже было некому. И все же Никита Сергеевич частенько заканчивал свой рабочий день в центральной ложе, демонстрируя собравшимся гражданам, кто в доме хозяин. В 1954 году он вернул на сцену запрещенную Сталиным оперу «Богдан Хмельницкий» Данькевича, причисленную ранее к формалистским произведениям. Реабилитация этого заурядного музыкального произведения была вызвана исключительно политическими мотивами – отмечалось трехсотлетие воссоединения России и Украины. Кроме того, авторы либретто украинские писатели супруги Александр Корнейчук и Ванда Василевская лично обратились к Хрущёву с просьбой «простить» оперу. В результате в мае 1958 года оправдали всех разом – и Дмитрия Шостаковича с «Леди Макбет Мценского уезда», и Вано Мурадели с «Великой дружбой», и других. В очередном судьбоносном постановлении было объявлено, что в опере «Великая дружба» имелись недостатки, но «они не давали оснований объявить ее примером формализма в музыке», а талантливые композиторы «товарищи Д. Шостакович, С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Г. Попов, Н. Мясковский и другие были огульно названы представителями антинародного формалистического искусства». Жаль, что Прокофьев и Мясковский уже не могли прочитать о своей реабилитации – сталинская «забота» о музыке свела их в могилу.

Хрущёв, иногда проявляя не свойственную советским вождям человечность, нередко приводил в центральную ложу всю свою большую семью – жену, детей и чуть ли не внуков. В этом он сильно отличался от Сталина, считавшего своей семьей членов политбюро, вынужденных ходить за ним на оперы-балеты, как утята за матерью-уткой, гуськом. Но саму привычку появляться в театре Хрущёв все же перенял от Сталина, когда еще работал в Киеве, возглавляя в 1930–1940-х годах Советскую Украину. В Киевском театре оперы и балета им. Т. Шевченко его всегда ждала главная ложа, в которую он приходил не обязательно к началу спектакля, а когда ему было удобно (как и Сталин). В труппе были и любимчики Хрущёва, в основном молодые певицы, о чем был прекрасно осведомлен зять Никиты Сергеевича – Виктор Гонтарь, муж его старшей дочери Юлии. Гонтарь как раз и работал директором киевского театра, был чрезвычайно болтлив и услужлив благодаря своей близости к первому человеку в стране. Сам же Хрущёв подозревал зятя в шпионаже, поручив однажды председателю КГБ Александру Шелепину проверить того, так сказать, «на вшивость». Шелепин проверил, доложил: «Все в порядке, Никита Сергеевич, с иностранцами он общается, но не завербован». И все же Хрущёв отмел идею перевести Гонтаря директором в Большой театр. А вот лучшие украинские певцы в Большом часто пели – Дмитрий Гнатюк, Борис Гмыря, которого Никита Сергеевич избавил от необходимости отвечать за его выступления перед немцами во время войны[123].

Другой зять советского премьера – главный редактор «Известий» Алексей Аджубей, регулярно бывавший с высокопоставленным тестем не только в театре, но и в многочисленных зарубежных поездках, давал указание печатать в своей газете информационные сообщения о посещении товарищем Хрущёвым спектакля в Большом театре, что при Сталине трудно было представить. Зато теперь мы можем судить об оперных и балетных пристрастиях Хрущёва. Они оказались более демократическими по духу, нежели то, что предпочитал смотреть Сталин. К тому же в Москву зачастили иностранные гастролеры, на представлениях которых Хрущёв считал своим долгом побывать. В частности, 10 июня 1958 года он смотрит одноактные балеты парижской Гранд-опера «Наутеос» и «Сюиту в белом» Жака Леле и «Идиллию» Франсуа Серрета. Долго хлопал Никита Сергеевич итальянцам из Ла Скала 10 сентября 1964 года, когда семья Хрущёвых пришла в полном составе послушать «Трубадура» Джузеппе Верди. Интересно, что в этот вечер он агитировал всех своих коллег пойти вместе с ним, но уговорить удалось одного Анастаса Микояна. Это был последний выход в театр Хрущёва перед вынужденной отставкой в октябре 1964 года.

Но чаще всего тянуло вождя-реформатора на советские спектакли: положение обязывало! 24 марта 1958 года Хрущёв смотрит балет грузинского композитора Алексея Мачавариани «Отелло» в постановке тбилисского Театра оперы и балета им. З. Палиашвили. 14 февраля 1959 года – узбекскую классику: оперу «Буран» композитора Мухтара Ашрафи в постановке ташкентского Театра им. А. Навои, 12 ноября 1959 года – оперу «Арсенал» украинского композитора Георгия Майбороды. Посещение всех этих экзотических спектаклей Никита Сергеевич считал своим партийным поручением. Непременной была и похвала о небывалом расцвете советского национального искусства и все такое.

В СССР создание национальных опер и балетов было поставлено на поток. Как правило, из Москвы или Ленинграда в далекую республику приезжал нуждающийся в деньгах и славе композитор. Соблазненный всяческими посулами, на основе местного фольклора он «создавал» первую в истории туркменскую оперу или бурятский балет, высасывая из пальца «глубокие музыкальные традиции», которых отродясь в классическом искусстве там и не было. Приезжавшие вслед за композитором певцы и хореографы осуществляли постановку нового шедеврального произведения, опираясь в том числе и на местные кадры, там где это касалось фольклора. Затем все это везли в Москву, в Большой театр[124].

А когда в мае 1962 года в Москву пожаловал президент африканской республики Мали Модибо Кейта, Никита Сергеевич первым делом пригласил дорогого гостя в Большой театр. Прогрессивного деятеля, которого необходимо было склонить на путь социализма, решили побаловать одноактными балетными деликатесами – «Паганини» Сергея Рахманинова, «Шопенианой» и «Ночным городом» Белы Бартока. О реакции дорогого гостя неизвестно, а вот Хрущёв «наслаждался: он хорошо знал эти спектакли и видел их уже не в первый раз», – вспоминает его сын Сергей. Скажем прямо, в «наслаждение» верится с трудом после признания самого Никиты Сергеевича о том, что его тошнит от «Лебединого озера». Недомогания возникали у него от музыки часто. Михаил Чулаки рассказывал, что они с Хренниковым и Шостаковичем как-то пришли к Хрущёву, а начальник охраны их упрекает: «А у хозяина от вашей музыки живот заболел!» Но чем черт не шутит…

Пришел Хрущёв в ложу и в самый напряженный для всего мира момент Карибского кризиса летом 1962 года, когда сотрудники ЦК КПСС начали вывозить своих детей подальше от Москвы, опасаясь ядерного удара из США. Никита Сергеевич так и сказал: «Пойдемте, товарищи, в Большой театр, народу покажемся, пусть все увидят, что никакой паники среди нас нет, страна под надежным контролем». А 30 ноября 1962 года первый секретарь посетил гастрольный спектакль своего любимого Киевского оперного театра