Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

потому что теперь и в моей руке сверкнуло оружие. Мы стояли один против другого, ведь он сразу же после того, как нам принесли кофе и трубки, прогнал прислугу.

— Я крайне удивлюсь, если наша встреча закончится миром. Ты назвал меня собакой, а я тебе говорю, что в следующее мгновение после того, как ты еще раз скажешь это слово, моя пуля застрянет в твоей голове. Прими это во внимание, Абрахим-Мамур.

— Я позову слуг.

— Зови, если хочешь увидеть их трупы, а сразу же после этого умрешь и ты.

— Ого! Ты же не Бог!

— Я немей. Ты когда-нибудь чувствовал руку немей?

Он презрительно усмехнулся.

— Прими во внимание, что ты и не заметишь этой руки, как она тебя настигнет! Она не вымыта в розовом масле, как твоя. Однако я хочу сохранить мир в твоем доме. Ты не хочешь, чтобы я победил смерть — твое желание исполнится. Господь тебя храни!

Я убрал револьвер и пошел к двери.

— Стой! — крикнул он.

Я уже почти дошел до двери и не обернулся.

— Так умри же, гяур!

Я мгновенно повернулся, успев отклониться. Его кинжал просвистел мимо меня и глубоко воткнулся в дощатую стену.

— Теперь ты мой, подлец!

С этими словами я подскочил к нему, поймал его за руку и в тот же самый момент рванул на себя и швырнул об стенку.

Несколько секунд Абрахим-Мамур пролежал неподвижно, а потом снова вскочил. Глаза его были широко открыты, жилы на лбу вздулись, губы посинели от бешенства; но я наставил на него револьвер, и он испуганно замер.

— Теперь ты узнал руку немей. Не смей еще раз дразнить меня. Не будем тратить времени. Жизнь твоей Гюзели в опасности.

Я с умыслом произнес ее имя. Это подействовало.

— Кто тебе назвал ее имя?

— Твой посланец.

— Неверный не может произносить имени правоверной!

— Я всего лишь произнес имя женщины, которая уже завтра может стать мертвой.

Опять он посмотрел на меня взглядом, в котором читалась железная непреклонность, потом закрыл лицо руками.

— Правда ли, хаким, что она уже утром может быть мертва?

— Правда.

— И нет никакого спасения?

— Возможно.

— Не говори «возможно», скажи «неминуемо». Готов ли ты мне помочь? Если она выздоровеет — требуй что хочешь.

— Я готов.

— Тогда дай мне свой талисман или свое лекарство.

— У меня нет никакого талисмана, а лекарство я сейчас тебе дать не могу.

— Почему?

— Врач только тогда в состоянии вылечить больного, когда он увидит страждущего. Давай пойдем к ней или прикажи ей выйти к нам!

Он отпрянул, словно получил удар.

— Машалла! Ты сошел с ума? Наверное, дух пустыни выжег твой мозг, и ты не знаешь, что требуешь. Ведь женщина, на которую упадет взгляд чужого мужчины, непременно умрет!

— Еще скорее она умрет, если я не смогу осмотреть ее. Я должен измерить частоту ее пульса и услышать от нее самой о многом, что касается ее болезни.

— Ты действительно не лечишь при помощи талисмана?

— Нет.

— И словом не лечишь?

— Нет.

— А молитвой?

— Я молюсь за страждущих, но Бог уже вложил нам в руки средства, чтобы сделать ее здоровой.

— Что это за средства?

— Цветы, металлы и разные почвы, чьи силы и соки мы вытягиваем.

— Это не яды?

— Я не отравил ни одного больного.

— Ты можешь поклясться в этом?

— Перед любым судьей.

— И ты непременно хочешь поговорить с ней?

— Да, о ее недомогании и обо всем, что с этой болезнью связано.

— Только об этом?

— Да.

— Ты сможешь задавать каждый вопрос мне, чтобы я разрешилс ним обратиться к больной?

— Это меня устроит.

— И ты будешь ей щупать руку?

— Да.

— Так ты в самом деле хочешь войти в мой гарем?

— Да.

— Я этого не разрешаю!

— Тогда пусть она умрет. Селям алейкум, мир с тобою и с ней!

Я отвернулся и направился к выходу. Хотя уже из перечисления симптомов я понял, что Гюзель страдает от какой-то чрезвычайной душевной болезни, однако действовал так, как будто предполагал одно лишь телесное заболевание. Именно потому, что я подозревал в ее страданиях последствия насилия, бросившего женщину во власть этого человека, я хотел разузнать как можно больше, и он опять позволил мне дойти до двери, а потом крикнул:

— Стой, хаким, останься! Можешь войти в ее покои…

Я обернулся и, не давая заметить свое удовлетворение, снова направился к Абрахим-Мамуру. Я победил и был удовлетворен уступками, которые он мне сделал.

Он удалился, чтобы отдать необходимые распоряжения, ибо ни один из его слуг не должен был догадаться, что он разрешает чужому мужчине доступ в святилище своего дома.

Абрахим-Мамур вернулся лишь долгое время спустя.

— Пора? — спросил я.

— Пошли!

Он двигался впереди, я — за ним. Сначала мы прошли через несколько почти развалившихся помещений, в которых могла обитать всякого рода ночная живность; потом мы прошли помещение, которое, казалось, служило передней, а за нею уже располагались комнаты, которые, по всей видимости, использовались непосредственно под женские покои. Вокруг я заметил лежащие мелочи женского туалета.

— Вот комнаты, которые ты хотел видеть. Смотри, сможешь ли ты найти в них демона болезни! — с полуиронической улыбкой сказал Абрахим-Мамур.

— А что за помещение рядом?

— Там и находится больная. Сейчас мы туда войдем, но прежде я должен убедиться, сокрыто ли ее лицо от чужих глаз. Не смей за мной следовать, жди спокойно, пока я не вернусь!

Он вышел, и я остался один.

Итак, там, за этой стеной, находилась Гюзель. Это имя буквально означает «прекрасная». И это обстоятельство, и все поведение египтянина разрушили мое прежнее предположение, что речь идет о пожилой особе.

Я позволил себе оглядеть комнату. Она была обставлена подобно комнате хозяина: ковры, кушетка, ниша с сосудами, наполненными охлажденной водой.

Через некоторое время вернулся Абрахим.

— Ты проверил комнату? — спросил он меня.

— Да.

— Ну?

— Я ничего не могу сказать, пока не побываю у больной.

— Так пойдем, эфенди. Но позволь еще раз предупредить тебя!

— Ладно! Я сам знаю, что мне делать.

Мы вошли в соседнюю комнату. У задней стены стояла женщина, закутанная в широкие одежды и тщательно прикрытая паранджой. Видны были только маленькие, засунутые в бархатные туфельки ступни.

Я стал задавать вопросы, тактичность которых полностью удовлетворила египтянина, потом я заставил ее слегка пошевелиться и наконец попросил ее протянуть мне руку. Несмотря на серьезную ситуацию, я чуть было не расхохотался вслух. Рука была завязана в такой толстенный платок, что было совершенно невозможно различить хотя бы форму или положение какого-нибудь пальца. Предплечье также было закутано подобным образом.