Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

— Значит, ты не придешь ко мне?

— Приду, но после того, как выкурю трубку с тем человеком. Аллах да хранит тебя, а мне еще надо работать.

Халеф уже ушел вперед. Теперь я последовал за ним и, добравшись до своего жилища, растянулся на кушетке, желая обдумать сегодняшнее происшествие. Однако мне это не удалось, потому что вскоре ко мне вошел хозяин.

— Селям алейкум!

— Алейкум!

— Эфенди, я пришел за твоим разрешением. В моем доме появился чужой сиди и попросил сдать ему комнату, что я и сделал.

— Где расположена эта комната?

— Наверху.

— Ну, так этот человек мне не мешает. Делай, что тебе нравится, шейх!

— Твоя голова много думает, а у него слуга, который, кажется, слишком много свистит и поет.

— Когда мне это не понравится, я ему прикажу умолкнуть.

Озабоченный хозяин удалился, и я снова остался один, однако опять не смог спокойно поразмышлять, потому что услышал шаги двух мужчин, один из которых шел со двора, а другой — с улицы, и как раз возле моей двери они встретились.

— Что ты здесь делаешь? Кто ты? — спросил один. Я узнал голос Халефа, моего маленького слуги.

— Сам-то ты кто и что тебе надо в этом доме? — спросил в ответ другой.

— Я? Я принадлежу к числу обитателей этого дома! — крайне возмущенно сказал Халеф.

— Я тоже!

— Кто ты?

— Хамсад аль-Джербая.

— А я — Хаджи Халеф Омар-ага, спутник и защитник моего хозяина.

— Кто твой хозяин?

— Великий врач, живущий в этой комнате.

— Великий врач? Что же он лечит?

— Все.

— Только не умничай! Есть лишь один человек в мире, который может лечить все.

— Кто же это?

— Я!

— Ты тоже врач?

— Нет, но я тоже защитник своего хозяина.

— Кто же твой хозяин?

— Этого никто не знает. Мы ведь только что въехали в этот дом.

— Вы могли бы остаться снаружи.

— Почему?

— Потому что вы невежливые люди и не даете ответа, когда вас спрашивают. Скажешь ты мне, кто твой хозяин?

— Да.

— Ну?

— Он… он… мой, а не твой хозяин.

— Шутник…

После этого последнего слова я услышал, как мой Халеф в большом возмущении удалился. Другой, насвистывая, остался стоять у входа, потом он начал что-то тихо бурчать и зудеть себе под нос, потом наступила пауза, а за нею он вполголоса затянул песню.

Я чуть не подпрыгнул от радостного изумления. Правда, он пел по-арабски, но эти арабские стихи, которые замечательно рифмовались, звучали в переводе на один из немецких диалектов следующим образом:

Что там за шуршанье в кустах, что за шум?

Я думаю, это — Наполиум[945].

Что ищет он там весь день и всю ночь?

Живее, камрад, гони его прочь!

Кто вывел в поля посредине страны

Солдат, облаченных в чудные штаны?

Зачем там стоять им день и всю ночь?

Живее, камрад, гони-ка их прочь!

И мелодия была той же самой — нота за нотой, звук за звуком. Когда он закончил вторую строфу, я подскочил к двери, открыл ее и посмотрел на поющего. Он был одет в широкие белые шаровары, такого же цвета курточку, обут в кожаные ботинки, а на голове носил феску — самый обычный в этих краях вид.

Увидев меня, он уперся кулаками в бока, притворился, что его не смущает мое появление, и спросил:

— Нравится, эфенди?

— Очень! Откуда ты знаешь эту песню?

— Сам сочинил.

— Скажи это кому-нибудь другому! И мелодию сам сочинил?

— А ее-то тем более!

— Врун!

— Эфенди, я Хамсад аль-Джербая, я не позволю себя оскорблять!

— Возможно, что ты Хамсад аль-Джербая и тем не менее большой обманщик. Я-то знаю эту мелодию.

— Значит, тебе ее кто-то напел или насвистел, услышав ее от меня.

— А ты от кого ее услышал?

— Ни от кого.

— Кажется, ты неисправим. Это мелодия немецкой песни.

— О эфенди, что ты знаешь о Германии?

— Песня называется «Что там за шуршанье в кустах, что за шум? Я думаю…»

— Ура! — радостно оборвал он меня, потому что я произнес эти слова по-немецки, — Может быть, вы сами немец?

— Разумеется!

— Действительно? Немецкий эфенди? Откуда же вы, господин хаким-баши, позвольте спросить?

— Из Саксонии.

— Саксонец! Вы должны были приехать сюда еще до заключения мира[946]. И уже стали турком?

— Нет. А вы пруссак?

— Конечно! Пруссак из Ютербога.

— Как вы сюда попали?

— По железной дороге, потом — на пароходе, на лошадях и верблюдах, а еще пешком.

— А кем вы были прежде?

— Ну, скажем, цирюльником. В один прекрасный день мне это разонравилось, и тогда я пошел поглядеть на белый свет, туда-сюда, пока вот не добрался до этих мест.

— Вы обо всем должны мне рассказать. Кому вы теперь служите?

— Мой хозяин — сын константинопольского купца. Зовут его Исла бен Мафлей. У него ужасно много денег.

— Что он здесь делает?

— А я откуда знаю? Кого-то вроде ищет.

— Кого же?

— Кажется, женщину.

— Женщину? Это просто замечательно!

— Возможно, он ее найдет.

— И кто эта женщина, которую он так настойчиво ищет?

— Какая-то черногорка — то ли Зенича, то ли Зеница, или как там это произносится?

— Что-о-о? Ее зовут Зеницей?

— Да.

— Ты это точно знаешь?

— Разумеется! Во-первых, он держит у себя ее портрет; во-вторых, он постоянно делает… Стоп, слышу, что он хлопнул в ладоши. Господин-эфенди, я должен идти наверх!

Я не мог успокоиться и беспрерывно ходил по комнате. Хотя этот цирюльник из Ютербога[947], столь поэтично назвавший себя Хамсадом аль-Джербаей, был мне и интересен в высшей степени, но еще больше пробудилось во мне участие к его хозяину, который здесь, на Ниле, искал черногорку по имени Зеница.

Тем временем стемнело. Пришел капитан дахабии и поднялся наверх, но через каких-то полчаса снова послышалась его шаркающая походка, и он вошел ко мне. Халеф подал табак и кофе, а потом удалился. Некоторое время спустя я услышал, как он спорит с ютербогским турком.

— Что, течь на судне уменьшилась? — спросил я Хасана.

— Еще нет. Я смог сегодня только выкачать воду и законопатить щель. Завтра Аллах снова даст день.

— И когда ты отплываешь?

— Ранним утром послезавтра.

— Ты взял бы меня с собой?

— Моя душа обрадовалась бы, если ты будешь со мной.

— А если бы еще кое-кого прихватить?

— На моей дахабии много места. Кто он?

— Это не мужчина, а женщина.

— Женщина? Ты купил себе рабыню,