Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

моя, спина, до чего ж ты меня довела!» Поминутно сквернословит, подбирает виртуозно отвратные сочетания слов. Ему вторит тяжелораненый цыган, возмущающийся тем, что «как-то так не могут помочь, когда у меня потревожено само мясо».

Как только эти двое успокаивались — начинались вопли в другом углу. Это бредил принесенный вчера новенький раненый.

Здесь же, где мы лежим, в Берсмуйже, через дорогу от госпиталя — кладбище, аккуратное, латышское. Много полированного гранита и декоративных кустарников. Санитары и сестры — какая дичь!—ломают на кладбище тую — делают веники для подметания палат. Это вместо того чтобы нарубить в лесу березовых ветвей.

Каково смотреть на зто латышам? Я видел, как подъехали к воротам кладбища старик и старушка. Они увезли с кладбища скамейку с могилы родных. И хорошо сделали. В коридоре госпиталя стоят скамейки, бесцеремонно унесенные с кладбища.

Вышел из душной палаты госпиталя на прогулку. Захватил с собой тетрадку.

Поют, позванивают какие-то птицы. Да птицы ли это? Их ударное цоканье очень похоже на тот звук, с которым мастер-гранильщик обтесывает камень для могильного памятника.

Будем надеяться, что когда станет теплее, запоют и те птицы, которым знаком и голос бессмертия.

Голос из соседней палаты:

— У меня кружится голова от контузии, а у вас от лишнего просвета на погонах.

— Чем вы стараетесь меня удивить? Я видел людей значительно тупее, чем вы!

Горестное лежание в госпитале, слегка приправленное прогулками на кладбище... Странная весна, странная весна... Первый подснежник увидел на подоконнике госпиталя, а фиалку — на могильном холмике кладбища.

22 апреля.

Всех нас, весь госпиталь перевезли на новое место, вперед километров на пятьдесят. Когда везли, дверца в кузове машины была открыта и ничто не мешало видеть, как на чистом небе заката лучисто сияет звезда. Совсем иное было бы чувство, если бы нас везли в сторону звезды. Нет, нас от нее увозили, и сердце сжималось от черной тоски.

Ничего невозможно представить себе более фантастического, чем огромный гулкий зал, куда нас всех поместили— несколько десятков раненых. Это зрительный зал какого-то провинциального театра, он стоит вдали от городов, на перекрестке асфальтированных дорог, среди латвийских мыз — хуторов, далеко разбросанных друг от друга.

Угол потолка в зрительном зале пробит снарядом — виден кусочек неба. Занавес на сцене опущен, но один край его оторван, и на сцене видны шаблонные декорации леса в стиле провинциального оформления любительских спектаклей.

Ничего в этом зале, кроме трагедий, жизнь мне не покажет. Я в этом убедился за первые же сутки, находясь здесь одновременно и в качестве действующего лица, и в роли зрителя.

К умирающему лейтенанту, командиру разведчиков Богданову, пришел с передка его адъютант. Лейтенант ранен разрывной пулей в бедро. У него сепсис — заражение крови. Умирает.

Всю ночь он метался, кричал и звал: «Володя, ты здесь? Володя Щербаков! Володька!»

И вот он пришел — адъютант, Володя Щербаков. Пришел сообщить своему командиру, что ему присвоили Гёроя Советского Союза. Лейтенант узнал Володю и даже прочел извещение о звании Героя Советского Союза. Встретил эту новость с тусклым сознанием, без каких-либо признаков радости, как нечто само собой разумеющееся. Потом они вместе курили одну и ту же папиросу — то один затянется, то другой, но держал ее в руке адъютант. Когда Володя начал приглаживать своей расческой волосы командиру и потом прощаться с ним, прижимая свой лоб к его лбу, я закрылся с головой одеялом...

Адъютант сказал мне, что он только что получил письмо от брата. Пишет: «Находимся в 25 километрах от Берлина. Готовимся ко встрече с союзниками. Всем выдано новое обмундирование. Даже рядовых бойцов стараются одеть в мундиры».

Я почти не вижу центральных газет. Патрули союзников уже пересекли границу Чехословакии.

Я убежден, что разгром Германии произойдет очень, очень скоро. Этот момент я хочу встретить в действующей армии. Пусть это будет даже в госпитале. Если бы я сейчас получил вызов из Москвы, чтобы долечиваться там, я бы отложил отъезд.

Целый день писал письма под диктовку раненых, тех из них, положение которых безнадежно. Потом относил их на почту. Идти пришлось через кладбище. Почти все письма начинаются словами: «Здравствуй, моя родная мама!»

Но в бреду, в ночных воплях и стонах раненые не упоминают родных. Только один из них, с поврежденным черепом, кричит напролет все ночи, с маниакальным однообразием: «Милая моя мамочка, голова болит! Ой, голова болит, милая моя мамочка!»

Ни разу я не слыхал в ночных бредовых воплях каких-либо хотя бы намеков на антисоветские настроения. Интересно, что нет и молитвенных, религиозных причитаний, за исключением нейтральных «О господи!» или «Боже мой!». Хирурги мне говорили, что, приходя в себя после наркоза, раненые ужасно сквернословят, несут невесть что, но и в этом состоянии от них никогда не случалось слышать антисоветского бреда.

Есть только резко иронические высказывания уже выздоравливающих строевых командиров о политработниках: называют их «псаломщиками» и бездельниками.

Внезапно я проснулся среди ночи, соскочил на пол босыми ногами, но тотчас же меня сильно затошнило, и я сел на край своей койки. Мне показалось, что кто-то только что разговаривал со мной. То, что он сказал, меня поразило, потому что его мысли были очень близки к тому, о чем я уже не один раз думал сам и даже высказывал это Коблику. Я хорошо помню, что сказал мне этот человек, пока я спал. И вдруг это же самое — слово в слово — начал повторять раненый, лежащий на соседней койке:

— Какое основание думать, что человек, мышление человека— это самая высокая организация материи во всей вселенной? Почему?

Подобно тому как нелепо было думать, что центр вселенной— Земля, так же нелепо думать, что «центр» способности материи создать деятельность высшего психологического порядка — это человек.

Мир бесконечен во времени и пространстве. Так разве же в этой бесконечной возможности неисчислимых вариантов не может существовать более совершенной организации материи, чем мышление человека? Даже обязательно должна существовать!

Коль скоро мы допускаем бесконечность, мы обязаны допустить и бесконечное количество всевозможного рода вариантов. Должны существовать особи высокоорганизованной материи, у которых есть нечто несравненно более высокое, чем мысль человека.

— Откуда вы знаете мои мысли? — спросил я раненого, когда он замолчал. Вместо ответа он начал повторять, как лунатик, с монотонным однообразием бреда:

Камень — мертв.

Железо — притаилось.

Дерево — дышит.

Собака — видит сны.

Человек — умеет смеяться.

Помолчал с полминуты и опять:

Камень — мертв.

Железо — притаилось.

Дерево — дышит.