Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Началось наступление, надо думать, последнее в Курляндии.

1 мая.

Два часа ночи. Я проснулся от какого-то тревожного, незапоминающегося сна. Мне показалось, что кто-то из раненых иронически называет мою фамилию. Потом я услыхал хлюпающие звуки от продувания какого-то предмета; они были похожи на мучительный кашель, как будто кто-то задыхался.

Я стал прислушиваться и понял, что эти звуки раздаются в соседней палате.

Я услыхал какую-то возню на койке, где позавчера умер раненый после ампутации ноги. Услыхал стук кулаком по металлическому борту кровати. Я поднялся, надел тапки, хотел позвать санитара. Нс оказалось, что санитар уже там. Я лег.

Слышу, санитар старается уложить раненого, задает вопросы:

— Оправиться, нет? Воды, нет? Карандаш? Хорошо, ложись, напишем днем.

Однако это не успокаивает раненого. Он стучит кулаком, волнуется, задыхается. Я иду туда.

Лежит человек с забинтованной грудью и горлом, очень похож на моего друга художника Ечеистова. Бинт около горла пропитан кровью. Задыхается.

Приношу карандаш, большой лист бумаги и дощечку, которой пользуюсь сам, когда пишу лежа.

Раненый, быстро закинув ногу на ногу, кладет дощечку на колено и лежа пишет. Я прошу его не торопиться, писать спокойно, чтобы ему не стало хуже. Он написал:

«Мне плохо общее состояние». Хочет написать еще что-то, я говорю:

— Вы успокойтесь, мы позовем сестру.

Как раз в это время появляется дежурная сестра. Раненый протягивает мне то, что он написал еще: «Надо чистить трубу».

Сестра говорит:

— Мы вас положим выше.

Раненый очень проворно и легко сам поднимается выше на подушке. Сестра поправляет ему бинт около выхода трубы на шее.

Пока я записываю это у себя в палате, все время слышно, как раненый пытается с хрипом выхаркнуть мокроту из трубы.

За окном с грохотом проходят танки.

Неужели здесь, в Курляндии, действительно будет еще какая-то кровавая возня с боями? Кутузов, вероятно, оставил бы здесь немцев на вымирание, ограничившись блокадой.

Надо как можно быстрее освободить, спасти угнанное население! А сколько при этом погибнет в бою? И все-таки надо успеть освободить узников концлагерей, спасти их от душегубок и крематория.

Теперь уже нет никаких сомнений в том, что Германия вот-вот капитулирует.

3 мая.

Вчера взят Берлин. Он был окружен войсками Жукова и Конева. Знамя победы водружено над рейхстагом несколько дней тому назад.

Не Саша ли Королев водрузил знамя?

Сегодня утром, подойдя к госпитальному кладбищу, я сказал тем, кто лежит за красной решеткой ограды, под столбиками, увенчанными красной звездой: «Берлин взят!» Но никто из них ничего мне не ответил.

По сообщению немецкого радио, Гитлер умер 1 мая. Взятый в Берлине в плен заместитель Геббельса — Фриче — сказал, что Геббельс и Гитлер покончили самоубийством.

Бежал ли Гитлер, скрылся ли в подполье, убит ли он или покончил самоубийством—безразлично. Полный провал, крах и позор самого существа фашизма, как идеологии и государственной системы.

Проводили митинг по поводу взятия Берлина в отделении тяжелораненых. Один из очень тяжелых подозвал меня, поманил пальцем и шепотом попросил: «Я сам не могу, скажите за меня, что я очень рад!»

Проснулся с необыкновенно ясной головой. Непривычное состояние. Как будто поднялся на какую-то горную ВерШИну. Умолкли даже голоса птиц, обычный за последнее время их скрежет в ушах. Пришла в голову такая мысль: а может быть, я все уже знаю и все понял? И мое стремление докопаться до корня, до глубины глубин и до конца понять еще какой-то необыкновенно ценный человеческий материал — все это сродни страху того неврастеника, которому кажется, что, опустив письмо в ящик, он забыл написать адрес?

Все для меня уже давно ясно, а я еще сомневаюсь, потому что не верю в свои силы. Ведь это же обыкновенная моя неуверенность, преследующая меня с самого детства, да плюс к ней еще страх перед трудной работой. Пора бы уже приняться за работу над книгой, а я даю себе отсрочку, оправдываясь мнимой необходимостью еще и еще добирать для работы какой-то особо ценный материал.

Что же надо тебе еще? Ты видел кровь, ты видел смерть, ты видел истинный подвиг и любовь к людям, и не только готовность умереть за Родину, но смертный час человека, самое умирание — гибель. Человек, и не один человек, тебе исповедовался,— чего ж тебе надо еще? Ты видел вечнозеленое дерево жизни, неистребимую ее силу в природе и в человеке, ты познал красоту человеческого мышления и радость истинной дружбы, ты сам вкусил от черного хлеба фронтового братства.

Что тебе надо еще? Самому убить врага? Но у меня и без того такое чувство при виде трупов фашистов, как будто это я всех их убил собственноручно.

Но почему же взять в руки перо страшнее, чем пойти в окоп, держа в руках винтовку?

8 мая.

Проснулся от стрельбы. Длинные пулеметные очереди, трескотня автоматов. Слышно было, что стрельба идет не только около госпиталя,— пальбой охвачен весь район.

Боже мой, что творится на территории госпиталя!

Начало светать. Сестры и санитарки визжат, обхватывают друг друга и крутятся вихрем. Бойцы из команды выздоравливающих хлопают что есть силы друг друга по плечу, обнимаются. Стоит трескотня от стрельбы, где-то совсем недалеко пульсирует газовое пламя из ствола пулемета. Из подвала вытаскивают радиолу, и девушки начинают танцевать на асфальте дороги.

Я спускаюсь с дороги вниз, иду к госпитальному кладбищу. Я открываю воротца, выкрашенные в кирпичную краску, и начинаю безудержно рыдать от бессилия поднять тех, кто лежит в могилах. Меня корежит от слез и, может быть, от стыда за то, что я остался в живых. Никакие салюты не поднимут тех, кто на кладбищах всех фронтов лежат в земле.

Но проходят минуты, становится все светлее, и вместе со светом приходит тишина. Стрельба смолкает. Становится так тихо, что мне начинает казаться, будто я слышу, как растет новая трава. Раздвигая прошлогодние сухие былинки, она производит звук, похожий на то, как шевелит во сне влажными губами ребенок. И меня начинает душить радость, охватывает восторг счастья: мы победили!

Ковалевский Вячеслав Александрович

ТЕТРАДИ ИЗ ПОЛЕВОЙ СУМКИ

М., «Советский писатель», 1968, 608 стр.

Тем. план вып. 1967 г. № 42

Художник Г. А. Кудрявцев

Редактор 10. Б. Рюриков

Худож. редактор В. И. Морозов

Техн, редактор Ф. Г. Шапиро Корректоры Л. Э. Казакевич и М. А. Ойсгольт

Сдано в набор 24/1У 1967 г.

Подписано к печати 17/УП 1968 г.

А 05518. Бумага 60X84'/,.