Замок Кристо - Арно Штробель

что только что поведал вам, ни о письме, которое получил сегодня утром. Но Маттиас, как мне пришлось убедиться, разбирается в тёмных сообществах, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. Я надеялся, что он сможет развеять мои худшие опасения.

— И? Смог он это сделать, Ваше Святейшество?

— Нет, не смог. Но он пока слишком мало знает. Мне, пожалуй, стоит ещё раз поговорить с ним.

Папа помолчал, подбирая слова.

— Он хороший человек, я это сразу почувствовал. И я ему доверяю. Он уже четыре года назад доказал, как важно ему благо католической церкви. Настолько важно, что он рисковал ради неё жизнью.

 

ГЛАВА 22.

Рим. Площадь перед церковью Сан-Джузеппе деи Фаленьями.

 

Даниэле Варотто сидел за рулём с закрытыми глазами. Когда Маттиас открыл пассажирскую дверь, он вздрогнул и распахнул глаза.

— Простите, комиссарио, — сказал Маттиас, садясь в машину. — Я не хотел вас пугать. Если бы я знал, что вы так быстро закончите, подождал бы здесь.

И если бы я знал, что причиню себе вред этой прогулкой, тем более остался бы.

Комиссарио отмахнулся и завёл мотор. Перед тем как тронуться, взглянул на Маттиаса:

— Мы установили личность женщины. Французская студентка. Несколько дней назад её соседка по комнате заявила о пропаже. Один из карабинеров имел при себе ориентировку с фотографией и узнал лицо. Её зовут…

— Вероника? — перебил Маттиас.

Варотто удивлённо кивнул.

— Вероника подаёт Иисусу плат… — проговорил Маттиас. — Кто бы за этим ни стоял, он действительно придаёт значение деталям.

Варотто что-то пробурчал себе под нос и включил передачу.

Они проехали всего несколько метров, когда зазвонил телефон Маттиаса. Потребовалось некоторое время, чтобы он вытащил аппарат из кармана пиджака.

— Говорит кардинал Фойгт, — раздался голос на другом конце. — Чем вы сейчас заняты?

— Мы только что покинули новое место преступления. Шестая станция крёстного пути. Жертвы — мужчина и женщина.

Последовала пауза — шесть, семь секунд. Затем кардинал произнёс:

— Вы мне нужны в Ватикане. Можете приехать?

— О чём речь?

— Мне срочно нужно кое-что обсудить с вами. Это важно.

— Одну минуту, пожалуйста.

Маттиас отнял телефон от уха и обернулся к Варотто:

— Куда мы сейчас едем, комиссарио?

— В управление, — раздражённо ответил тот, не отрывая взгляда от дороги. — В отличие от вас, людей Божьих, я обязан отчитываться за каждый свой шаг.

Маттиас снова поднёс трубку к уху:

— Ваше Высокопреосвященство? Я буду у вас не позднее чем через полчаса.

— Благодарю, — ответил кардинал и положил трубку.

Маттиас убрал телефон в карман:

— Не могли бы вы высадить меня у Палаццо Сант-Уффицио, комиссарио?

Теперь Варотто всё-таки повернул голову:

— Высадить? Квестура — совсем рядом, а Ватикан — по другую сторону Тибра. О «высадить» речи быть не может. В виде исключения я отвезу вас, но не стоит привыкать рассматривать меня как личного таксиста.

Маттиас почувствовал, как в нём поднимается раздражение — чувство, которое он давно не испытывал. Ему очень хотелось прочитать комиссарио лекцию о том, как мало ему самому нравится помогать полиции в раскрытии этой чудовищной серии убийств.

Вместо этого он лишь произнёс:

— Жалуйтесь министру юстиции.

 

ГЛАВА 23.

Ватикан. Палаццо Сант-Уффицио.

 

Когда Маттиас вошёл в кабинет кардинала Фойгта, на одном из стульев перед письменным столом уже сидел невысокий пожилой господин в чёрном костюме с воротничком-колораткой.

После приветствий кардинал представил гостя как монсеньора Сальваторе Бертони, секретаря Папской библейской комиссии.

— Некоторое время назад я читал ваш трактат об интерпретации Библии в Церкви, монсеньор. Весьма интересная работа, — сказал Маттиас, садясь рядом с Бертони.

— О, благодарю вас, — смущённо отозвался тот. — Мне лестно, что в вашем монастыре тоже знакомятся с моими скромными трудами.

— На Сицилии я уже упоминал, что именно монсеньор Бертони получил анонимное письмо с пророчеством, — начал кардинал Фойгт. — А теперь, пожалуйста, взгляните вот на это.

Кончиками пальцев он протянул Маттиасу лист бумаги, лежавший перед ним на столе.

Тот осторожно взял его и вслух прочитал немногочисленные слова:

«И родит Сына, и наречёшь Ему имя Иисус, ибо Он спасёт людей Своих от грехов их».

— Это передал монсеньору Бертони сегодня около полудня мальчик, когда тот шёл домой, — пояснил кардинал. — Снова по поручению монаха с надвинутым на лицо капюшоном.

— Это был тот же мальчик? — удивлённо спросил Маттиас.

— Нет, — ответили Фойгт и Бертони одновременно.

Бертони добавил:

— На этот раз — Евангелие от Матфея, глава первая, стихи двадцать один — двадцать пять. Одно из многих мест, указывающих на рождение Христа.

Маттиас нахмурился:

— Это противоречит всякой логике. Почему они сначала посылают намёк на смерть Иисуса, а потом — на Его рождение?

На мгновение все замолчали.

— Может быть, намёк на рождение Христа весомее, чем на распятие? — негромко произнёс наконец Бертони.

— Убийцы ведут с курией чудовищную игру! — гневно воскликнул кардинал Фойгт и ударил кулаком по столу.

— И с полицией тоже, — добавил Маттиас. — Комиссарио Варотто также получил анонимное послание. Тоже стих из Евангелия от Матфея. Им заранее объявили о шестом убийстве на крёстном пути.

Фойгт тяжело вздохнул:

— О Господи… Расскажите нам, пожалуйста, всё об этом последнем убийстве.

 

ГЛАВА 24.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

 

Даниэле Варотто отодвинул клавиатуру в сторону и откинулся назад с глубоким вздохом.

Бросил взгляд на часы. Половина седьмого.

Может быть, Алисия уже успела разузнать что-нибудь полезное. Они в этом отчаянно нуждались.

Но прежде чем он потянулся к трубке, чтобы сказать ей о встрече через час у него дома, раздался стук — и Маттиас вошёл в кабинет.

— Войдите, — произнёс комиссарио, когда немец уже успел сесть на стул напротив.

Маттиас никак не отреагировал.

— Ну что, брат Маттиас? Можно считать, что с Божьей помощью дело скоро будет раскрыто? — с насмешкой спросил Варотто. — Кто-нибудь из ваших церковных сановников удостоился божественного озарения?

Как уже однажды в этот день, Маттиас почувствовал, как в нём поднимается раздражение. На этот раз он не стал его подавлять.

— Комиссарио, я не знаю, что произошло в вашей жизни, но думаю, это было нечто очень скверное — раз оно сделало вас таким циничным. В сущности, мне это могло бы быть безразлично, поскольку я совершенно точно