Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

После лагеря меня восстановили в институте. А еще реабилитированным давали двухмесячную зарплату и помещение для жилья. Мне дали коммуналку, так как и до ареста я жила в коммуналке. А потом старик из нашего дома на улице Фурманова уходил в дом престарелых, и я с ним поменялась. Ему же все равно было, какую комнату сдавать государству. Так я оказалась в доме, где прошло мое детство и юность. Круг замкнулся…

Рихтер

– Вашим ближайшим другом был Святослав Рихтер.

– Всю войну Слава прожил у нас. Я тогда была студенткой, Светик – студентом, дом наш был открытым и гостеприимным.

– А какой была ваша первая встреча?

– Она случилось в доме Генриха Нейгауза в день именин Варвары – 17 декабря 1937 года. Генрих Густавович всегда отмечал этот праздник. Варварой звали мою бабушку, тещу Нейгауза. Генрих Густавович был женат на моей тетке, поэтому в его доме я бывала довольно часто.

Наше знакомство с Рихтером состоялось за несколько лет до ареста Нейгауза. Тогда в доме царило праздничное настроение и ничто не предвещало грозных событий, которые вскоре потрясли всю страну…

Это произошло, как я уже говорила, на Варварин день. Я пришла, сняла шубу, а я неловкая, и она все время выпадала у меня из рук. Ко мне подошел улыбчивый молодой человек и помог поднять шубу. Он поднял ее, и мы захохотали. И я подумала: до чего же милый и приятный человек.

– Слава, – представился он.

– Вера, – ответила я.

Между нами сразу проскочила какая-то искра взаимного притяжения. И улыбнувшись в ответ на улыбку Рихтера, я почувствовала – этого человека я знаю очень давно…

– С ним было легко?

– Очень! Жизнь наша была очень веселой. Светик вовсю хулиганил с дочерью Нейгауза Милкой. Она как-то предложила бросить из окна тарелки, чтобы посмотреть, как они будут падать. Картина им так понравилась, что они принялись бить всю посуду.

И тут в комнату зашла моя тетя.

– Что это за безобразие, что вы делаете? Ах, все тарелки разбили? Ну, если последняя осталась, тогда и ее бросай!

В консерватории Слава категорически не мог сдать военное дело и марксизм. Мы с ним по очереди занимались. В конце концов он придумал, как одолеть эту науку. Говорил: «Как бы понять слово “партия”? Ага, нарисую ее как дом (а он очень хорошо рисовал). Так, партия ушла в подполье, значит, дом опустился под землю».

О вождях мог запомнить только то, что Сталин и Ленин – вожди, а Троцкий – иуда. Когда его спрашивали, а кто такой Жданов, он уже не знал, что ответить. А услышав, что Жданов тоже вождь, удивлялся: «И почему все так хотят быть вождями?»

– С кем дружил Рихтер?

– Светик был очень дружен с Ростроповичем.

В консерватории им даже выдавали один лист с талонами на двоих. Там все по алфавиту было, а они оба на букву «Р». Предполагалось, что музыканты получали этот лист, а потом делили пополам.

А поскольку обычно я получала за Славу талоны, то решила первым делом отвезти их домой Ростроповичу. Дверь мне открыла его мать, Софья Николаевна. Она была очень колоритной женщиной с толстой косой. Довольно решительная дама. Ростропович почему-то называл ее Чижиком.

Вспомнилась одна забавная история. Ростропович талантливо умел пародировать голоса людей. И вот как-то, когда его не было дома, у них зазвонил телефон. Это был, кажется, Мигай, профессор из консерватории. Почему-то он позвонил в семь утра. И мать Славы взяла трубку: «Я тут голая стою и тебя, дурака, в семь утра слушать должна?!» Она была уверена, что звонит Слава.

Ну так вот, привезла я Ростроповичу талоны, и он очень обрадовался. «Как хорошо быть на одном листе с Рихтером. А до этого я был с одной виолончелисткой, так она первая получала талоны и все тратила на себя!»

Ростропович был очень непосредственный человек. Однажды поехал на гастроли, по-моему, в Свердловск. А тогда было трудное время, и он не смог найти манишку. В итоге надел под фрак вырезанную из простыни материю. Ботинки своего размера тоже найти не смог и обул на два размера меньше. И вот практически на цыпочках вышел на сцену и начал играть. Во время выступления материя из-под фрака вылезла и стала топорщиться, словно крылья. Зал принялся переговариваться. А потом один мужчина не выдержал, подошел к сцене и сказал Славе: «Уходи!» И он ушел – со своими крыльями, на цыпочках, волоча за собой виолончель, как дети волочат на веревочке игрушечную машину.

Мы были дружны. А потом он женился на Галине Вишневской, довольно властной женщине. И наше общение со Славой сошло на нет.

В 1973 году в Большом зале консерватории Рихтер, Ойстрах и Ростропович должны были играть Тройной концерт Бетховена. Власти Ростроповичу выходить на сцену Большого зала не позволили. И заменили его другим музыкантом. В ответ Светик отказался играть. И в итоге концерт Бетховена сыграл все-таки Ростропович.

– Вы ведь с Рихтером были самыми близкими друзьями?

– Да, до его последнего дня. У меня было к нему большое чувство, которое началось с дружбы. А когда встал вопрос о его аресте, я поняла, что Светик для меня больше чем просто друг…

– А почему его должны были арестовать?

– Четвертого ноября 1941 года арестовали Генриха Густавовича Нейгауза, он же был немцем. Его обвинили в том, что он отказывается эвакуироваться из Москвы. А он не мог оставить свою жену Милицу, которая не хотела уезжать из столицы из-за старой матери. Та бы просто не перенесла дорогу.

Потом из ссылки Нейгауза освободят благодаря усилиям его учеников Гилельса и Зака. И позволят из Свердловска вернуться в Москву…

Через несколько дней после его ареста пришли и за Святославом. Он находился в ванной, когда в квартиру заявился энкавэдэшник и объявил: «Лихтеру явиться с вещами». Милка, дочь Генриха Густавовича, была еще девчонкой. Она и встретила чекиста. Выслушала его и крикнула: «Свет, это к тебе». Рихтер вытянул руку из ванной комнаты, взял повестку, прочел ее и выходить отказался: «Это Лихтеру. А я Рихтер и никуда не пойду».

Так посыльный ни с чем и ушел. Но мы поняли, что на этом дело не закончится и Светику надо уезжать. А поскольку стараниями все того же НКВД в нашей квартире на улице Фурманова освободилась одна комната – были арестованы мои дядя, тетя и двоюродный брат, – то Рихтер уже через день перебрался к