Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

У Остроухова была богатейшая библиотека из 12 тысяч томов, которую после его смерти тоже расхитили. Это было страшное зрелище. Даже мы, дети, понимали, что происходит что-то ужасное и стихийное. В книгах большевики были мало заинтересованы. Их больше интересовали картины, которые они спешно вывозили. Иконы тащили.

Бедная тетя Надя! Ее выселили из собственного дома во флигель во дворе. Просто взяли и вышвырнули. Я помню, как переносили ее мебель.

Мама все время ходила к ней. Тетя Надя все кротко терпела. Через год она умерла.

Нам позволили взять несколько книг. У нас они потом хранились с экслибрисом «Из библиотеки Ильи Остроухова». Помню, была книга Гете на немецком языке. Каждый раз, открывая ее, я вспоминала те волшебные дни, которые проводила в его доме в Трубниковском переулке. «Наелась? – спрашивал меня за столом Остроухов. – Тогда вставай и беги смотреть картины…»

– Вера Ивановна, а на стене – портрет вашей мамы? Это же рисунок Валентина Серова, верно?

– Да, Серов был одним из близких друзей дяди Или. Вообще, бабушка Вера Петровна заказала ему написать портрет каждой из ее дочерей, так что у нас было четыре работы Серова.

Она рассказывала, что одной из работ сам художник остался недоволен. И как бабушка ни умоляла его оставить портрет дочери таким, каким он вышел, Серов не соглашался. Он сложил холст в четыре раза и разорвал его. Потом, конечно, написал новый.

Серов ведь был художником с весьма непростым характером. Известно, что, когда он в Зимнем дворце писал портрет Николая II, в зал неожиданно зашла императрица и принялась критиковать его работу. Тогда он вручил ей палитру и кисти и предложил самой закончить портрет. Александра Федоровна пришла в бешенство, а император рассмеялся.

Родичи укоряют меня, что я держу портрет кисти Серова у себя дома просто так, без всяких предохранительных мер.

Кстати, этот портрет был на выставке Рихтера. Светик, так мы называли Рихтера, очень любил мою маму…

Родители

– Мама воспитывала нас с братом в умении во всем замечать прекрасное и ни в коем случае не пропускать его.

«Мам, – говорили мы, – ну что хорошего в цветочке, на который ты показываешь? Он же такой маленький». – «А какой он зато красивый!» – отвечала она.

Или, если на улице было холодно и стоял мороз, мама показывала нам узоры на окнах и восхищалась, как они затейливо прекрасны.

Зимой нам с братом вымазывали лицо гусиным жиром, и мы в валенках и шубках отправлялись кататься на горку. Брали решето старое, дно его обмазывали навозом, заливали водой, и получалась мазанка. На ней и шли кататься.

Царицыно же – такие холмы! Я с тех пор терпеть не могу плоские равнины.

Весной, когда бежали ручьи из талого снега, запускали кораблики.

Как тогда цвели вишни! В памяти осталось голубое небо и цветущие деревья на его фоне. Летом ходили с няней по грибы, опята маленькие собирали.

С нами еще и папина кормилица жила. И папина мама. Так что я никогда не чувствовала ни мрака времени, в котором оказалась моя семья, ни напряжения. Хотя к родителям приезжали друзья, возвратившиеся из ссылки. И конечно, ни у кого из взрослых не было иллюзий по поводу той эпохи, в которую им выпало жить…

– Родители вспоминали о прежней жизни?

– Ну конечно! От бабушки и папиной кормилицы я часто слышала о «мирном времени» – о периоде до Первой мировой. «В мирное время продавалось то-то…» – вспоминали они. А вот о революции не говорили. Просто это не было частью нашей жизни. Как-то не воспринималось, что наш род разорен. Дедушка же в Париж уехал. И когда я смогла поехать за границу, прошла мимо его дома на улице Гюстава Доре рядом с парком Монсо. В этом доме уже жили другие люди.

Мама моя, может, тоже хотела уехать за границу. Она предвидела возможное будущее. Но папа не представлял себя за границей, он не видел жизни без фабрики. Папа хорошо во всем этом разбирался – его отец брал на фабрику с десяти лет, водил в цеха, папа обожал это. Так дед готовил наследника.

Мне папа потом тоже рассказывал о том, какое чудо – фабрика Трех гор. Но при этом разговора о том, что все это царство раньше принадлежало нашей семье, никогда не было.

– Как сложилась жизнь после смерти папы?

– Когда в 1927 году папы не стало, рабочие Трехгорки несли его гроб из Солдатенковской, ныне Боткинской, больницы до Ваганьковского кладбища на своих руках.

А потом еще три года материально помогали нашей семье. В 1930 году мама попросила их больше не приходить – связь с нами стала уже небезопасна.

Кстати, в 1937-м, когда в стране начались повальные репрессии, за папой вновь пришли мастера кровавых дел НКВД, решив, очевидно, довести до конца начинание своей предшественницы ВЧК. Узнав, что Ивана Николаевича нет дома, они переполошились – где же он может быть, не сбежал ли?

– На Ваганьковском кладбище, – ответила мама.

По инерции после ареста отца схватили и маму. Но ее довольно быстро выпустили, а мне домашние сказали, что мама уезжала навещать тетю.

А потом мы из Царицыно перебрались на улицу Фурманова, нынешний Нащокинский переулок, в «дом дедушки».

Дедушка Гучков, хоть и являлся московским головой, богатым не был. При этом никогда не брал жалование, а складывал его в ящичек, из которого в специальный день раздавал деньги нуждающимся.

Сам дедушка жил с бабушкой на Маросейке, в доме, который бабушка получила в приданое.

У дедушки было имение в Поповке, это рядом с Архангельским, имением Юсуповых. При встречах они раскланивались друг с другом. А еще он владел имением Артек в Крыму, куда иногда ездил с бабушкой. После революции все отняли. Из дома на Маросейке позволили выйти буквально в чем были…

Так вот, дедушке принадлежал доходный дом. Он очень извинялся перед своей дочерью Любой, сестрой мамы, – когда она вышла замуж, дедушка не смог ей предоставить квартиру в этом доме, так как все они были заняты жильцами. В результате семью тети поселили на нижнем этаже. «Как только кто-нибудь съедет, я тут же тебя переведу в лучшую квартиру», – пообещал дедушка Гучков. Но не успел.

Мы из Царицыно тоже переехали в этот дом и поселились в бельэтаже. До 1933 года наша улица называлась Нащокинским переулком, а потом ей дали имя писателя Фурманова.