Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

советской Москве она жила в доме Шаляпина на Новинском бульваре. Тогда там уже был музей, и Торнаги с детьми поселили на чердаке. Я бывала у них, привозила от мамы передачи. В дождь потолок протекал и Торнаги ставила тазик для сочившейся воды. Сколько они просили, чтобы крышу починили, куда только жалобы не писали. Но их не слышали.

В Советском Союзе осталась Ирина Шаляпина, дочь Федора Ивановича. Она выступала с рассказами о Шаляпине, ездила по всему Союзу. Можно сказать, работала дочерью Шаляпина. А вообще она служила в Театре Красной Армии.

Мама дружила с Ириной. Когда министром культуры стал мамин приятель, она попросила помочь Торнаги. Ну нельзя же, в самом деле, чтобы человек жил в таких условиях. И тогда Иолу Игнатьевну отпустили за границу к сыну. В Италии она и умерла. А Ирине дали квартиру на Кутузовском проспекте. Я там тоже была, двухкомнатная такая квартира, хорошая.

– У мамы было много друзей?

– Она дружила со многими балеринами. В Большой мы ходили на все премьеры. Тогда это было принято.

У мамы были отношения с Кировским, сегодня вновь Мариинским, театром. Ее всегда приглашали на озеро Селигер, где отдыхали балетные. У Валентины Михайловны Ходасевич, главной художницы Кировского, племянницы поэта, там была дача. Мама с Натальей Дудинской, первой танцовщицей Кировского, была в хороших отношениях. Была знакома с Татьяной Вечесловой.

Когда Вечеслова привозила платья из-за границы, мы потом дома с них снимали фасоны. В Жуковке мама общалась с Улановой, та тоже имела домик в том правительственном поселке.

У академиков снимала домик Фаина Раневская, тоже приходила к нам в гости. Позировала маме.

В Третьяковской галерее есть портрет мамы кисти Корина – так она выглядела в последние годы. Сумела сохранить свою красоту. Есть еще портрет Бориса Григорьева, на нем мама и я. Он куда-то исчез, а потом вроде «всплыл» в Америке.

– Мама ведь прожила не такую долгую жизнь.

– Она умерла неожиданно, ей было всего шестьдесят девять лет.

Да, она жаловалась на сердце, у нее бывали приступы. Но все равно верилось, что впереди еще есть время. Помню, мы обсуждали ее грядущий семидесятилетний юбилей, думали, как будем отмечать.

В тот день она мне утром позвонила. Просила приехать… До сих пор не могу себе простить, что не бросила все дела и не поехала к ней в Жуковку. Столько лет прошло, а только начинаю думать про это, как сразу слезы на глазах появляются…

Мама позвонила, а я решила, что еще успеется. Ну, так ведь бывает, господи, все же мы люди живые, кто же думал… Ну в общем, она пошла к своей приятельнице, художнице. И там ей стало плохо. Она вытащила какое-то лекарство, стала принимать. Мимо шел Николай Булганин, у него там же, в Жуковке, дача была. И он маме предложил: «Вам что-то нехорошо, зайдите ко мне, моя дача рядом».

Мама отказалась: «Нет-нет, я сейчас к себе пойду». Она действительно смогла дойти до своего дома, легла на диван. И все.

Гроб стоял в дедушкином доме на Малой Никитской. Мы похоронили ее на Новодевичьем, рядом с папой…

Максим Горький, его сын Максим Пешков, Надежда Пешкова (Тимоша), внучки Марфа и Дарья. Сорренто, 1928.

В гостях у Марфы Пешковой. Поселок «Сосны», 2012.

Марфа Пешкова. 2013.

Вера Прохорова. Жизнь по шкале Рихтера

С Верой Прохоровой меня познакомил товарищ. Сказал, что Вера Ивановна была самым близким другом Святослава Рихтера и может многое о нем рассказать. Я, конечно, не упустил такую возможность.

Наше знакомство состоялось в двухкомнатной квартире Випы – так, по инициалам, близкие называли Прохорову. Она жила на первом этаже дома на Сивцевом Вражке, на фасаде которого мемориальная доска с именем композитора Матусовского: «Здесь родилась песня “Подмосковные вечера”».

В этом же доме родилась моя первая книга.

Оказалось, Вера Ивановна знала не только Рихтера. Предками дочери последнего владельца Трехгорной мануфактуры, которую в народе так и называли Прохоровской, были и Боткины, и Гучковы, а дальними родственниками приходились и Алексеевы-Станиславские, и Третьяковы.

Но меня взволновала судьба самой Випы. Она родилась в 1918 году, провела несколько лет в сталинских лагерях, дружила и была знакома с великими. А какая у нее была память и как Вера Ивановна умела рассказывать!

Слушал и удивлялся, почему никто не догадался написать о Прохоровой книгу. А потом понял, что должен радоваться: эту книгу предстояло написать мне.

Я приходил к Вере Ивановне много раз.

Перед тем как начать разговор, мы неизменно собирались выпить чаю. Расставляли чашки, раскладывали конфеты, пирожные и ставили электрический чайник.

Но почти никогда до чая не доходило. Потому что Прохорова едва ли не сразу начинала что-то рассказывать. И кажется, полностью переносилась в свое прошлое.

Как-то она заметила: «Я ведь пережила всех, о ком вспоминаю. Нет ни Светика, ни Бориса Леонидовича Пастернака, ни его Зины, ни Юры Нагибина, ни Роберта Рафаиловича Фалька. Пустота вокруг. А я, как ни странно, жива. Может, чтобы успеть рассказать о них?»

И она вспоминала.

Чашку с уже остывшим и ставшим иссиня-черным от забытого в ней пакетика с заваркой чая Вера Ивановна замечала только через пару часов.

Когда мы только познакомились, ей было восемьдесят два года, у нее были прекрасная память и завидное чувство юмора. За те десять лет, в течение которых мы встречались, она, кажется, почти не изменилась. То же поразительное внимание к деталям судеб своих великих современников, цепкость памяти и ироничное отношение к себе.

Во время одной из наших встреч ей по телефону позвонил кто-то из племянниц. Узнав тему нашей беседы (мы говорили об отречении Николая Второго и роли, которую в этом сыграл двоюродный дед Прохоровой), девушка строго, как мне показалось, поправила неточность Веры Ивановны в датах. Та виновато улыбнулась и произнесла в трубку: «Да, я оговорилась. Но белые медведи склероза, о которых ты подумала, еще только на пути ко мне».

После того как Прохоровой исполнилось девяносто лет, мне стало страшно набирать номер ее домашнего телефона. Я боялся, что мне просто не ответят. Или трубку возьмет уже совсем другой человек. И как же я был счастлив, когда Вера Ивановна поднимала трубку и своим ставшим для меня уже родным голосом привычно произносила скороговоркой: «Але-але-але». На вопрос о том, как она себя чувствует, отвечала: «Все еще жива, как ни