Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Прости, прости меня Аня! Ноги твои цалую, прости своего [пус] беспутного. Соня-то, Соня-то, милая, ангел!

О не беспокойся обо мне! Но об тебе, об тебе как я буду беспокоиться. Что если 4 дня вместо одного!

Обнимаю, цалую вас обеих, бесконечно люблю, береги Соню, береги изо всех сил, хозяйке и всем скажи что получила письмо и что я может быть еще дни два не приеду!

Как я буду без вас!

У меня-то еще есть занятие. Я буду сочинять или письма в Россию писать. Но ты, ты! Ты все будешь плакать! О Аня! чем я рискую?

Ведь у тебя молоко пропасть может. Не жалей этих 100 франков, ворочу, только бы мне самому-то (на поле приписка): скорее к тебе воротиться! Твой и Сонин на-веки, вознагражу, любовью вознагражу!

Твой Ф. Достоевский.

(На второй странице):

Не считай Дня моего требования 100 франков сумасшедшим. Я не сумасшедший! И [про] порочным не считай тоже: не сподличаю, не обману, не пойду играть. Я только для верности спрашиваю.

Работать буду теперь день и ночь. Приехав в Женеву, в Сентябре прошлого года, мы были еще в худшем положении.

19.

Bains-Sахоn.

4-го Апреля, 9½ часов вечера [1868 г.]

Ангел Аня, вместо [себя] меня придет к тебе завтра в 5 часов, это письмо, — если только ты вздумаешь наведаться вечером на почту. (Очень может быть, что не вздумаешь, в горе, за хлопотами с Соней, (которой я недостоин). Какой я отец?) А главное — так-как уже получишь утром от меня письмо. — А между тем хорошо-бы еслиб и это письмо ты прочла завтра!

Дело в том что от этой подлой М-me Дюбюк я получил, в 7 часов, сегодня, 20 франк. но так как у меня было только 50 сантимов и 20-ти франков, во всяком случае бы не достало расплатиться и к тебе приехать, то я пошол играть в 8 часов и — все проиграл! У меня теперь те же 50 сантимов. Друг мой! Пусть это будет моим последним и окончательным уроком. Да, урок ужасен. — Слушай милая, как-то раз, т.-е. в последний раз прежде ты мне прислала очень скоро деньги — так что я мог с утренним поездом и отправиться. Самое скверное, т.-е. долгое будет если я возвращусь во Вторник. Но еслиб бог сделал так, чтоб они пришли в понедельник рано, то я-б мог может-быть, приехать и в Понедельник! О, еслиб это могло только случиться!

N. В. (Кстати, на случай если мое письмо сегодняшнее, пущенное к тебе в 6 часов, не дойдет до тебя (т.-е. пропадет, чего кажется быть не может) то объявлю тебе, что я в нем писал о том что все, до тла проиграл и кольцо заложил, и что мне нужно в самом скором времени 100 фр. При этом умолял тебя, чтоб ты не тосковала, что так много, 100 фр., т.-е. почти все и давал тебе последнее и великое слово мое — уже более не играть, а прямо получив эти 100 франков к тебе ехать).

Теперь, ангел мой радостный, ненаглядный, вечный и милый выслушай — тó главное, которое я намерен теперь сказать тебе!

И во-первых, знай, мой Ангел, что еслиб не было теперь этого скверного и низкого происшествия, этой траты даром 220 фр., то может-быть не было-бы и той удивительной, превосходной мысли, которая теперь посетила меня, и которая послужит к окончательному общему нашему спасению! Да мой друг, я верю, что может-быть бог, по своему бесконечному милосердию, сделал это для меня беспутного, и низкого, мелкого игрочишки, вразумив меня и спасая меня от игры — а стало-быть и тебя и Соню, нас всех, на все наше будущее!

Выслушай-же.

Эта мысль мерещилась мне еще до отъезда моего сюда; но она только мерещилась, и я бы ни за что ее не исполнил, еслиб не этот толчок, еслиб не эта беспутная потеря последних крох наших. А теперь исполню. Я, признаюсь тебе, даже нарочно медлил писать к Каткову, чтó уже неделю тому назад надо-бы было сделать (чтоб извиниться на счет моего опоздывания). Я ждал результата поездки моей сюда. Теперь-же, проигравшись весь, весь завтрашний день просижу над этим письмом и напишу его здесь, т.-е. вполне приготовлю. Как только ворочусь в Женеву, — в тот-же день и пущу в Москву.

В этом письме, совершенно откровенным и прямым тоном объясню ему все мое положение. Это письмо до того будет искренно и прямодушно, что мне кажется я безо всякого труда буду писать его.

Начну с того, что объясню ему причину почему опоздал. Причина случайная, — родины. Этого больше не повторится (т.-е. опаздывания) он поймет это. За тем скажу ему, что и мое и твое здоровье в Женеве только расстроилось, что переехать в лучший климат и мне, и главное тебе советуют доктора, и что это только и способно меня успокоить.

Но так-как я не могу теперь, ни в каком случае, рассчитывать на большие средства, да и времени у меня нет чтоб переезжать, то и намерен, (т.-е. желаю ужасно) переехать недалеко, два шага от Женевы, в город Beвей, на правом берегу озера, где нет биз и резких перемен климата.

В этом городке, где прекрасный и здоровый климат, но который ужасно похож на дачу, т.-е. на деревню, — я проживу в полном уединении до окончания моего романа{42}. А уединение и спокойствие мне для этого необходимо. К осени роман будет окончен; присылать буду безостановочно. Тем временем жена моя поправит здоровьеи мы выкормим наше дитя, не боясь простудить его, вынося на внезапную здешнюю бизу.

За тем напишу ему, что мне тяжело уже жить за границей. Между тем есть 3000 руб. вексельного долгу. Вся надежда моя на роман и на успех его. Я душу мою в него хочу положить, и может быть он будет иметь успех. Тогда вся будущность моя спасена. Роман будет кончен осенью, и если будет хорош, — у меня купят на второе издание. (Разумея, что если Каткову весь долг уплатится, т.-е. отпишется) тогда я, воротясь, прямо предложу кредиторам второе издание!

И так скажу ему: от Вас Михаил Никифоровичь зависит все мое будущее! Помогите мне теперь кончить этот роман хорошо (а мне мерещится, что он будет хорош) — поддержите меня теперь, лайте мне возможность хорошего климата и уединения вплоть до осени, — и вот чего я желаю: