В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

троим — расстрел; ВЦИК заменил смертную казнь десятью годами заключения. Так своеобразное преломление идей сексуальной революции в незрелом сознании молодежи времен нэпа унесло и разрушило жизни шести человек.

«Маньки Облигации, выходи строиться!»

Проституция в красном Петрограде

Проституцию называют «древнейшей профессией». Остроумно, но неверно. В первобытном обществе, при отсутствии оборота материальных ценностей, она не существовала как ремесло, как социальная ниша. Идеологи коммунизма были правы, приписывая происхождение этого рода деятельности порокам классового, и в особенности буржуазного общества. Ошибались в другом: вот победит социализм, исчезнут классовая рознь и эксплуатация человека человеком — и тут же отомрет проституция, отвалится, как короста с выздоровевшего социального тела человечества. В 1917 году свершилось: социалистическая революция произошла в России. Четыре года, через голод, разруху, революционный террор и Гражданскую войну, коммунисты загоняли 1/6 часть суши в райские двери бесклассового общества. Победили. Победив, огляделись вокруг. И первое, что увидели в новом, социалистическом настоящем, — проститутку, дежурящую на углу Невского и Садовой… Ах, пардон, на углу проспекта 25-го Октября и улицы 3-го Июля.

В объятиях нэпмана и пролетария

Уже на исходе Гражданской войны советская власть вынуждена была с беспокойством обратить внимание на небывалое распространение продажной любви в республике победившего пролетариата. Половину «эрэсэфэсэрии» душил голод, по градам и весям свирепствовали тиф и испанка; в пустых цехах заводов гулял ветер; план ГОЭЛРО существовал еще только на бумаге; в трамваях расплачивались «лимонами» и «лимардами» (миллионами и миллиардами в грубо напечатанных советских денежных знаках времен военного коммунизма). И вот, с первыми лучами нэпа, на мостовые опустелого Петрограда, где сквозь разбитые торцы старой мостовой прорастала трава, вышли когорты и легионы «этих дам», одетых во что попало (от вытертых старомодных боа и шляпок со страусовыми перьями до домотканых рубах и галош на босу ногу). Спрос на их ласки был велик, причем особенно в среде класса-гегемона социальной революции. По данным опросов, проводимых милицией и Наркомздравом, в полуголодном 1921 году к услугам проституток прибегло около 43 % рабочих и 41 % представителей других прослоек и классов; в мирном и относительно сытом 1923 году эти цифры выросли уже до 61 и 50 % соответственно. При Наркомсобесе (именно так!) была создана комиссия по борьбе с проституцией. Член ЦК РКП(б) Александра Коллонтай с тревожным пафосом восклицала: «В этот многотрудный переходный период проституция принимает грандиозные, недопустимо широкие размеры».

Город на Неве оживал после жутких лет голода и массовых расстрелов, и торговля телом развивалась в нем, лихо обгоняя темпы социалистического строительства. Этому, конечно, способствовал нэп: как-никак, появился платежеспособный спрос, укрепился рубль. Все-таки удобнее отдаваться за обеспеченный золотом советский червонец, чем за четверть мешка муки, поношенные ботинки или за пять ржавых селедок. Появились и удобные места, где прелестницам и их клиентам было легче и спокойнее заниматься делом: рестораны с кабинетами, частные гостиницы, швейные мастерские и модные лавки, за занавесями которых можно было организовывать уютные дома свиданий. Богатый обрюзгший нэпман с потными волосатыми руками, но в безукоризненной крахмальной сорочке (манжеты коей застегнуты бриллиантовыми запонками) или его ветреный сынок в безумной кепке и ботинках «джимми» — вот самые желанные клиенты дорогих, респектабельных проституток из «Астории», «Бара», «Донона» или «Сплендид-паласа».

Впрочем, новых хозяев жизни было мало, как восточных шейхов: по данным статистики, в Питере вся нэпманская («крупно— и среднебуржуазная») прослойка составляла лишь 1,5–2 % населения. Самым массовым потребителем услуг проституток оставался пролетариат. От него старались не отставать и советские служащие. Главные силы армии петроградских (с 1924 года — ленинградских) кокоток были ориентированы на них. В центре города, где обитали, прогуливались, топали на работу и с работы «совслужи», преобладал «миддл класс» проституток, предпочитавших работать под крышей средненьких ресторанов, недорогих гостиниц или частных квартир с постоянной клиентурой. Уличная проституция, правда, тоже процветала — поближе к кинотеатрам и вокзалам; в этом отношении удобны были Невский, улица Марата, Лиговка. На пролетарских окраинах, в Нарвском, Выборгском, Московском районах, дешевая уличная проституция, с опорой на многочисленные и тоже дешевые пивные, удовлетворяла потребностям класса-гегемона социальной революции.

«В праздничные дни, а в особенности в дни получки пивные и все близлежащие перекрестки кишат проститутками, — свидетельствует современник. — Чуя добычу, они целыми стаями собираются у пивных, „семейных бань“, ресторанов… не давая проходу рабочим, особенно молодежи. К нашему стыду, они имеют своего постоянного потребителя. Здесь вы встретите и мастера с „Треугольника“, и безусого подростка с „Путиловского“, и чернорабочего с „Веретена“… На глазах у всех, прямо на улицах, разыгрываются отвратительные циничные сцены. Нередко все это оканчивается „мокрой“ дракой и ограблением клиента». Увы, рабоче-крестьянская среда не давала должного отпора легкомысленным распространительницам идейной заразы буржуазного быта, а также и другой, вполне биологической заразы. «„Иди, Колька. Будь настоящим мужчиной“, — уговаривают паренька товарищи, подтаскивая его к пьяной проститутке. И в вонючей, протухлой задней каморке пивной рабочий парень впервые знакомится с „половым вопросом“», — пишут авторы брошюры «Мелочи жизни». «Для юноши не только пользоваться услугами проституток, но и болеть венерическими болезнями считается делом вполне обыкновенным, даже доказательством молодечества», — подтверждает врач и поэт профессор Л. М. Василевский в брошюре «Проституция и молодежь».

Несвоевременные визитеры

В милицейском журнале «На посту» (1925. № 7) описан рейд служителей правопорядка по «злачным местам» города трех революций. Весьма часто настоящие дома свиданий (тогда, как и всегда) скрывались под вывесками гостиниц. Советская власть пыталась бороться с этой мимикрией: Ленгорисполком строжайше запретил предоставлять номера жителям Ленинграда. Разумеется, правило это нигде и никем не исполнялось, а штрафы за его нарушение даже отдаленно не могли сравниться с доходами от веселого промысла. В этом милиционеры убедились, нагрянув по первому же адресу. На Клинском проспекте существовала гостиница с патриотическим названием «Москва». «Гостиница прославленная, — пишет участник рейда. — Здесь перемешаны и проститутки, и „честные“ жены, занимающиеся кустарничеством ради приработка». Два номера оказались пустыми; в третьем застукали дородного борова — как оказалось, работника скотобойни — с «подругой на ночь» из числа этих самых «честных» жен.

За ранним временем постояльцев в «Москве» было мало; богаче оказался улов в гостинице «Спасская», располагавшейся возле Сенной площади. Место это, к слову сказать, и в дореволюционном Петербурге пользовалось дурной репутацией: поблизости от шумной торговой площади гнездилось множество грязных кабаков и дешевых заведений «с нумерами»; здесь, в Спасском переулке, в «блудилище», совершилось некогда знаменитое убийство отставного надворного советника Фон-Зона. Как смогли убедиться участники рейда, под благочестивой вывеской «Гостиница „Спасская“» кощунственно укрывался притон разврата со специфическим советско-нэповским колоритом. «Здесь только на время, на ночь номеров не сдают. Публика