Уральская катастрофа - Михаил Ильич Изергин

школы, староверческая церковь и большое число лавок. Три мечети с их минаретами. Население — казаки, уральцы, киргизы и татары. Последние составляют немногочисленную торговую часть населения Жилой Косы. Занятия уральцев — рыболовство, киргиз — скотоводство. Три дня: 6, 7 и 8 января, отряд оставался в Жилой Косе. Вечером 6-го января (24 декабря по старому стилю) после появления первой звезды мы праздновали рождественский сочельник, и очень неплохо, потому что в Жилой Косе, ещё войной нетронутой, организатор ужина поручик Рахманинов мог достать кой-какие необычные предметы продовольствия, такие как балык, баранина для шашлыка, рис для плова. Наш сочельник, таким образом, оказался не менее обильным и весёлым, чем встреча Нового года на льду и в камышах Урала.

До сих пор мы не теряем надежды на то, что наступят, наконец, морозы, которые позволят перейти море между Прорвой и Заворотом. В предшествовавшие годы в рождественские и крещенские морозы Каспийское море неизменно замерзало и было проходимым. Неужели же на этот раз природа специально для уральцев готовит в Прорве вторую, после первой, в Гурьеве, в который должны будут оказаться десятки тысяч людей?!

Надеясь на лучшее, в Жилой Косе для сопровождения отряда морским путём, если таковой окажется открытым, был нанят киргиз Мукаш, пользовавшийся репутацией опытного проводника.

Комендант Жилой Косы полковник Кузнецов с женой, с сыном и двумя уральскими казаками присоединился к нашему отряду, возраставшему в размерах как снежный ком.

На второй день Рождества, 8-го января по новому стилю, в 11 часов утра, в то время как горели цистерны с нефтью в Ракуше, застилая северную часть горизонта огромной тучей чёрного дыма, отряд покинул Жилую Косу.

К вечеру этого дня, сделав в лучшем случае полтора десятка вёрст, преодолевая те же трудности, с которыми мы боролись в день перехода из Ракуши в Жилую Косу, и к которым надо добавить сильный встречный ветер, с наступлением темноты (луна теперь всходила поздно) отряд остановился и расположился лагерем на льду у берега абсолютно пустынного и безотрадного. Здесь мы не нашли даже камыша. Не оказалось также и пресной воды. Ужин и кипяток для чая были приготовлены на дровах, небольшой запас которых мы везли с собой. Пресную воду доставил растопленный на костре лёд. Пить такую воду можно, но она чрезвычайно пресна и мало утоляет жажду. Наши лошади на этот раз остались без воды.

Аул Кортон

На следующий день отряд снялся с лагеря насколько было возможно рано и к вечеру, преодолев около 30 вёрст, пришёл в Кортон — небольшой киргизский аул, расположенный в вершине длинного, около 5 вёрст, и узкого залива. Несмотря на достаточную прочность льда и незначительное количество трещин, переход в Кортон был очень трудным из-за ещё вчера начавшегося встречного ветра, перешедшего сегодня ураган. Лошади в этот переход преодолевали не тяжесть груза, а сопротивление воздуха.

Мы застали население Кортона за приготовлениями к отъезду. На рассвете следующего дня оно покинуло Кортон, уходя на восток, вглубь степей. Киргизы, как и уральцы, покидая свои жалкие пепелища, забирали с собою всё, что было возможно: животных, домашнюю утварь, продовольствие и так далее. И те, и другие уходили, но по разным причинам: белые уходили от красных, киргизы от белых… Грустная фигура кадрили.

День, когда киргизы ушли в степь, мы были принуждены оставаться в покинутом ими ауле из-за невероятно мерзкой погоды. Начавшийся третьего дня ураган не ослабевал, а, наоборот, усиливался, исключая для нас всякую возможность продолжать путь.

Кортон — второе Мокрое: грязно, тесно, но тепло и под крышей.

Буря, свинцовые, низкие тучи, мчавшиеся с невероятной скоростью, попеременно снег и дождь не оказывали никакого влияния на навсегда прекрасное настроение второго отделения отряда, я хочу сказать, дамского отделения.

Уралка — хозяйка исключительных способностей, в области кулинарного искусства особенно. Весь день, что мы должны были сидеть в Кортоне, без явного выражения удовольствия на лицах (это я говорю о лицах не прекрасного пола) дамы второго отделения варили, пекли, готовили всё, что могло быть изобретено в условиях крайней ограниченности продовольственных возможностей. Впрочем, надо сказать, что до сих пор жаловаться на голод мы не можем…

11-го января в 8 часов утра в надежде к вечеру этого дня дойти до Прорвы мы покинули Кортон. Буря не прекращалась. Отряд, преодолевая препятствия всех видов, к вечеру оказался не в Прорве, а в 15-ти вёрстах от Кортона на льду, у берега моря, куда он дотащился в полном изнеможении.

Буря к заходу солнца стала стихать. Берег в камышах. Мы могли согреться и приготовить горячую еду.

На следующий день, 12-го января, на двенадцатый день пути, отряд прибыл в Прорву. Гурьев — Прорва — около 250 вёрст.

Погода стихла, падает редкий снег. Показание термометра 0°. В точно такую же погоду мы покидали Гурьев под новый, 1920, год.

Дни в Прорве

12–19 января 1920 года

Прорва, одно название чего стоит! Небольшой рыбный промысел, населённый исключительно казаками-уральцами. Вся Прорва состоит из нескольких десятков неплохих жилых домов. Рыболовство — единственный, и тоже неплохой, вид занятий казаков. В аулах района Прорвы сосредоточено киргизское население, которое теперь складывало, как это мы видели в Кортоне, свои пожитки и уходило на восток. Частью Прорва, а главным образом её окрестности, были забиты беженцами, ожидающими наступления морозов и установления морского пути между Прорвой и Заворотом. Надо иметь в виду, что Прорва — последний обитаемый пункт восточного побережья мёртвого Култуна и Кайдака. Следовательно, перед бегущей массой людей впереди либо спасение по льду на Заворот, либо кружий путь гибели вдоль восточных берегов названных заливов Каспийского моря.

В Прорве отряд был расквартирован в условиях обстановки хорошо.

По примеру беженцев мы решаем ждать некоторое время у моря погоды, то есть морозов.

Накануне прибытия отряда в Прорву небольшая группа опытных разведчиков была выслана в направлении на Заворот для исследования степени проходимости морского пути. По возвращении разведчики сообщили: лёд в прибрежной 20-вёрстной зоне достаточно прочен, чтобы выдерживать вес лошади и саней; открытое море свободно от льда. Кратко и ясно. Недопустимость моря для нас стала очевидной. Новая западня. Единственным выходом из неё оставался путь гибели через закаспийские степи, плоскогорье Усть-Урта и Мангишлакский полуостров, путь шестисотвёрстного протяжения. Этот неизвестный путь, доступный только весной и осенью, и только для верблюжьих караванов, в настоящую пору года являл собою, конечно, трудности, выходящие за пределы нашего воображения.

Надежда на наступление холодов. Она становится всё более и более эфемерной. Тем не менее, хватаясь за соломинку, мы решаем