Смутное время - Николай Иванович Костомаров

самозванцу, Ивонии, который назвался сыном молдавского господаря Стефана VII. В 1577 году казаки проводили на молдавское господарство третьего самозванца Подкову, или Серпягу, который назвался братом Ивонии. Несмотря на несчастный исход обоих последних самозванцев (успевших на короткое время быть признанными) в 1591–1592 годах, у казаков искал помощи четвертый самозванец, которого выдали, однако, полякам[42]. В конце XVI века сербский искатель приключений Михаил овладел Молдавией, поднимал на ноги все казачество именем греческой веры и тем взволновал всю русскую чернь. По свидетельству современника, на Украине его ждали как мессию[43]. Тогда украинская удаль искала личностей, около которых, как около центров, могла соединиться. Тогда у казаков давать приют самозванцам и вообще помогать смелым искателям приключений сделалось специальностью, и король Сигизмунд III наложил на казаков, для обуздания их своевольств, обязательство не принимать к себе «господарчиков». Когда по Московской земле стал ходить слух, что Димитрий-царевич жив, и этот слух дошел до Украины, было вполне естественно явиться на Украине Димитрию, – был ли бы этот Димитрий истинный или ложный, подобный молдавским господарчикам. Пришел удобный случай перенести на Московскую землю сцены казацкого своеволия под тем знаменем, под которым оно уже привыкло разгуливать по Молдавской земле. Не могли же не проведать на Украине, что в Московщине думают, что Димитрий жив; много было перебежчиков из Московского государства на Украине, многие служили в казацких рядах. Всякий, кто бы на Украине ни назвался именем Димитрия, непременно мог рассчитывать на поддержку: дальнейший успех зависел от способностей и умения вести дело.

И вот, в 1600–1601 годах, когда Борис учреждал по границе заставы и не пропускал никого, даже с проезжими памятьми, стал по Киеву бродить молодой монах. Он говорил о себе, что вышел из Московской земли. Это был перехожий калика, странник: много шаталось таких повсюду. Он поступил во двор князя Острожского, киевского воеводы. Этот столетний старец, главный деятель защиты православия против римского католичества, был гостеприимен, особенно для православных духовных; много их проживало у него на его счет. Но таинственный монах остался у него не долго: он оставил его и перешел к панам Гойским. Гавриил и Роман – отец и сын – Гойские были люди чрезвычайно влиятельные и известные[44].

Они были ариане и в то время оставались самыми ревностными двигателями этой вольнодумной секты в Речи Посполитой. Гавриил Гойский был прежде старостою в имениях князя Острожского и пользовался расположением его и сыновей его. Православные паны дружили с еретиком во имя свободы совести. Старик Константин Острожский не терпел католичества и ради этого ладил со всеми разноверцами, лишь бы и они враждебно относились к католичеству, надеясь составить из различных толков союз против папского всевластия. Арианство в Польше было сначала религиозное вольнодумство неопределенного свойства, в конце царствования Сигизмунда-Августа получившее вид правильной церкви с определенными догматами. Основания этой секты были таковы: признание единого Бога, но не в Троице; признание Иисуса Христа не воплотившимся свыше чудесно сыном Божиим, а боговдохновенным человеком; отвержение крещения младенцев, иносказательное понимание христианских догматов и таинств, стремление вообще поставить свободное мышление выше авторитета веры в невидимое и непостижимое. Гойские устроили на Волыни две арианские школы: одну в Гоще, на р. Горыни, другую в Соколе, на р. Случе. Сами они проживали в Гоще; около них постоянно собирался арианский собор, т. е. приезжали единоверцы толковать и спорить, а после споров пировать и веселиться. В такой круг попал наш калика и сбросил с себя монашеское платье; некоторые говорят, будто он служил на кухне у Гойского[45], другие говорят, что он там учил детей, но вероятнее третье известие, – что он сам там учился. Сколько мы его знаем впоследствии, он кое-чему учился и успел нахвататься вершков польского либерального воспитания. Здесь, быть может, он приобрел навык к стрельбе и верховой езде, и вообще ту ловкость и развязность, которою после отличался. Тогда в Польше в школах и в панских дворах, где воспитывалось юношество, очень заботились о том, чтобы развить телесные силы и быстроту движений молодого человека. Тот был молодец, кто мог на лету застрелить птицу или попасть пулею или стрелою в написанное на бумаге слово, перескочить с разбега через забор, вскочить на коня, не прикасаясь к луке седла, а еще более славы тому, кто заставит слугу поднять вверх руку, расставить пальцы, между пальцами держать монету, а он выстрелит и попадет в монету. При таком способе воспитания неудивительно, что наш калика, побывши несколько времени при дворе Гойского, сделался ловким молодым человеком, и гимнастика далась ему лучше, чем латинская грамматика. Сверх того, пребывание в этой школе свободомыслия положило на него печать того религиозного индифферентизма, которого не стерли впоследствии и отцы иезуиты. От Гойского калика перешел в местечко Брагин к князю Адаму Вишневецкому и поступил к нему на дворовую службу. Как это могло сделаться, что наш калика перешел во двор Вишневецкого, объясняется отчасти тем, что Гойские, у которых он жил и учился, были в дружеских отношениях с Вишневецкими. Знатные паны держали у себя на дворах большие оршаки слуг. Из них одни назывались дворяне, были шляхетского происхождения и занимали ближайшие к панской особе должности; из них-то составлялась надворная команда, выходившая в поле под панскою хоругвиею. Другие, под общим названием либерии, составляли дворню: между ними различались гайдуки, казаки, хлопцы, пахолки, пахолята. У пана, как у независимого владельческого лица, были свои придворные чины. Первое место занимал между ними маршалок двора (дворецкий); он заведовал порядком службы, творил суд и расправу над слугами, принимал их в службу и увольнял. За ним следовали: панский доктор, правник, то есть ходатай по судебным делам, коморник, крайчий, старосты, ключники, писари, наконец, шуты или забавники, которых обязанность состояла в том, чтоб веселить пана и гостей его, когда понадобится. Большая же часть слуг не имела определенного занятия. Собственно слуги, или либерия, назывались юргельтниками оттого, что получали юргельд (Juhrgeld) – жалованье, но таких было немного, да и то жалованье обыкновенно давалось в скудном количестве; остальные тем довольствовались, что получали помещение и пищу, ничего не делая; не имея средств к хорошему содержанию, слуги панские нередко делали всякого рода своевольства и разбойничали. Многолюдство прислуги во дворе знатного вельможи увеличивалось оттого, что с дворянами, то есть слугами шляхетского происхождения, проживали у панов собственные пахолки этих дворян. Дворы Вишневецких отличались многолюдством, и паны не были разборчивы в приеме слуг, даже сами не знали, кто у них служит: приходили к ним и уходили от них