Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Вишневецкие имели большое значение в южнорусском крае, дом их всегда был битком набит шляхтою. Теперь весть о чудесно спасенном царевиче распространилась быстро, и все бежали смотреть на такое диво. Вишневецкий показывал его пред всеми. Молодой человек говорил о своей судьбе с жаром и возбуждал сочувствие в слушавшей шляхте. «Я должен был скрываться под вымышленными именами, – говорил он. – Я знал, какого я происхождения, и когда пришел в возраст, тяжело мне стало в Московской земле, и я ушел к вам и теперь принял твердое намерение – возвратить отеческое достояние. Я не из честолюбия хочу этого, а чтоб не торжествовало злодеяние; многие московские бояре желают этого, многие знают, что я жив, ожидают меня, ненавидят тирана и готовы признать меня законным государем». В этом крае, несмотря на соседство, мало были знакомы с подробностями обстоятельств Московской земли и потому легко верили. Этому помогло одно обстоятельство: нашелся в Польше какой-то ливонец, который уверял, что служил царевичу Димитрию в его детстве и был тогда в Угличе, когда случилось убийство. «Я не знаю, – говорил он, – настоящего ли тогда убили или подмененного. Но я помню царевича и узнаю его, если тот, кто называется его именем, действительно настоящий». Король приказал послать этого ливонца к Вишневецкому. Ливонец, поговоривши с претендентом, потом всем говорил: «Это настоящий царевич Димитрий. Я узнал его по знакам на теле; кроме того, я его расспрашивал; он помнит много такого, что случалось в его детстве и чего другой не мог бы знать»[53]. Вероятно, от этого ливонца пошло в ход доказывать истинность Димитрия между прочим тем, что у него на плече красная родинка, которую будто бы видели на нем тогда, когда он, будучи еще ребенком, жил в Угличе.

Проживая у Вишневецкого, Димитрий завел сношения с казаками и побуждал их помогать ему достигнуть московского престола[54]. Он отправил поджигать против Бориса и донских казаков. Это поручение принял на себя, по уверению современника, Григорий Отрепьев: быв монахом в Чудовом монастыре, он служил у патриарха Иова для письмоводства и ходил с ним в царскую думу, а потом был обвинен в чернокнижестве и убежал в пост 1602 года в Польшу. Так как этот монах, по известиям знавших его, был в Гоще, то, вероятно, там он и сошелся с Димитрием. По известию Буссова[55], он-то и настроил его назваться этим именем. Король потребовал от Вишневецкого, чтоб он доставил к нему отыскавшегося московского царевича, и Вишневецкий выехал с ним вместе к королю.

Польские паны ездили пышно и медленно; их сопровождало множество экипажей и множество слуг; за ними везли чуть не все хозяйство; а едучи, если не было к спеху, они заезжали к родне и к друзьям, где приезд гостей давал повод к празднествам и угощениям. Так было и теперь. Константин Вишневецкий, ехавший вместе с женою, заехал и завез молодого царевича к своему тестю Юрию Мнишеку, сандомирскому воеводе, в Самбор, город «королевских добр», отданный в управление Мнишеку. Он находился в превосходнейшем крае, стоял на прекрасном местоположении над Днестром, был, как все города, набит жидами; в нем был деревянный замок с башнями и с двумя воротами, над которыми возвышались башенки, покрытые жестью; одна была с золотою маковкою. Тут находилось много деревянных строений, где помещались службы и находились приюты для гостей, которые то и дело приезжали на двор и съезжали со двора знатного пана; был там сад, а за садом гумна, оборы, шпихлеры, пивоварня, скотня и проч. Напереди во дворе возвышался деревянный костел, а близ него дом, или палац, где проживал Мнишек, управитель королевской экономии в Самборе. Палац в Самборе был деревянный. Тогда богатые паны не гнушались домами, построенными из лиственницы: это не мешало украшать их великолепно и снаружи, и внутри. На верху очень высокой, в два уступа, гонтовой крыши со множеством слуховых окон была средняя вышка с золоченой маковкой; по углам стояли вышки поменьше. Панские дома обыкновенно строились тогда в два жилья, с заворотами и угольниками, на глубоком подвале. Наружное разнообразие постройки увеличивалось многими входами с крыльцами под навесами. С приезда на двор бросался в глаза главный вход под фронтоном на колонках, украшенных гербом владетеля (у Мнишеков – пук перьев). С главного крыльца входили в огромные сени, где всегда бывало множество прислуги. Из сеней был вход в столовую залу, обычное место сборища гостей; за нею анфиладою шли две или три залы, убранные нарядно. Потолки разрисовывались, раззолачивались узорами, резные створки дверей блистали позолотою; на дверях и на окнах с разноцветными стеклами и лепными карнизами висели золототканые или бархатные занавесы с широкою бахромою; стены, столы и скамьи, а во многих комнатах и полы укрыты были ковровыми тканями с затейливыми изображениями охоты, сражений, любовных сцен, мифических и исторических событий и пр. На стенах висели картины, и в одной из зал по стенам красовались в золоченых рамах портреты королей и предков хозяина. У стен стояли лавки с откосами, а кресла, которых было немного, делались на золоченых ногах с золочеными рукоятками в виде вычурных фигур. Кроме этих парадных комнат панский дом наполняли жилые комнаты в различных направлениях, отличавшихся тем, что в стенах были выемки и шкапы с полками и дверцами для хранения всякого рода домашних вещей. Таков был общий вид панского дома начала XVII века; такой вид жилья должен был тогда представиться нашему монаху. Управитель самборского королевского имения не пользовался расположением подданных, которые были вверены его управлению; напротив, сохранились жалобы на притеснения и несправедливости Мнишека[56]. Это, впрочем, было дело обычное в имениях, так или иначе пожалованных от короля пану в пользование или в аренду. Огромная толпа панских слуг шляхетского звания жила на счет мещан, жителей города или местечка, данного пану; мещане обязаны были давать им «стации» на продовольствие – хлебом, мукою, рыбою, мясом, а часом шляхтич-слуга и насильно брал, что хотел, у мещанина. Когда пану нужно было что-нибудь для дома, то это покупалось у подвластных мещан; им вместо чистых денег давались карточки, которые ходили между ними как ассигнации и, разумеется, падали в цене при сношениях с чужими. Кроме обычных по уставу поборов, пан вымогал от мещан упоминки, особенно когда случалось ему делать пир. Тогда у пана веселились, а мещане терпели лишения, втайне проклиная панскую веселость.

Мнишек был пожилой человек лет за пятьдесят, невысокого роста, с короткою шеею, дородный, с высоким лбом, с