Иван Великий - Михаил Шерр

Он стоял по-прежнему у раскрытого окна, вполоборота, лицом к свету, которого не видел одиннадцать лет и который узнавал кожей. Пост он не оставлял. Смены ему не было.

В сенях Челяднин ждал меня с моей саблей на обеих ладонях, но я пока я опоясываться не стал. В этот момент, где-то за стеной, на дворе, часомерье собралось с силами и ударило мерно и кованно, отсчитывая девятый час дня.

Один час. От площади до этой двери прошёл всего один час, и в этот час уместились экзамен, которого я боялся три дня, и дорога, о которой я утром ещё не знал.

Я вернулся с одной дороги и выходил с другой в руках. Кажется, тут так было заведено. Кажется, меня это устраивало.

После встречи с отцом, Великим князем Василием Васильевичем, мне оставалось еще познакомиться с двумя женщинами: матушкой, Великой Княгиней Марией Ярославной и женой Марией Борисовной.

О встречи с ними я думал всю дорогу и так и не определился как к ним подойти. С отцом было понятно хотя бы, что он спросит. Наверху же, в женской половине тереме, меня ждали две женщины, и обе знали доставшееся мне тело так, как отцу и не снилось: одна носила его в себе, а другая спала с ним в одной постели уже несколько лет.

Сначала следовало идти к матери. Это я знал профессиональным знанием эпохи и мышечной памятью своего тела, которое семнадцать лет ходило в правильном порядке. Великая княгиня — старшая. Жена — младшая, невестка, живущая под материнской рукой; к ней ходят после.

Челяднин остался у дверей на женскую половину с моей саблей в руках, а я пошел к своей матери и жене.

Женская половина начиналась не дверью, а в первую очередь переменой запахов и звуков. Переход повернул влево, стало теснее и темнее, окошки пошли мелкие, и с каждым шагом густел запах, которого не было внизу: сухие травы, чистое полотно, воск, и поверх всего что-то тёплое, кисловатое, хлебное. Дом дышал здесь иначе. Внизу пахло делом, а тут просто жизнью.

Меня услышали задолго. Впереди, за поворотом, стукнула дверь, простучали быстрые ноги, зашуршало, кто-то сказал вполголоса два слова. И тут же всё стихло тем особым стихом, которым женская половина встречает мужчину: не замирает, а прибирается.

Когда я вышел из-за поворота, в сенях уже стояли три сенные девки, прижавшись к стене и опустив глаза, и старая боярыня в тёмном кланялась мне из середины, и по всему было видно, что доложили обо мне минуты за три и что эти три минуты не пропали даром.

Когда я шёл, то считал. От двери отцовой палаты до этих сеней сто саженей и два поворота. Разговор мой с отцом кончился четверть часа назад. Но о тверской дорога, о которой внизу еще никто не знал, было здесь, наверху, уже известно. Это я понял это по лицу боярыни раньше, еще до того как мне сказали хоть слово: так смотрят не на вернувшегося, а на отъезжающего.

«Уши, везде уши, — подумал я.— Двор смотрит глазами, терем слушает ушами, и слышит он быстрее, чем видит двор».

Мать стояла у окна. Они все в этом доме стояли у окон, только отец слушал своё, а она своё смотрела. И когда я вошёл и поклонился, сразу не обернулась, и в этой неспешности я узнал отцовскую привычку, и понял, у кого из них двоих она была первой.

— Иване, — сказала она и пошла мне навстречу, и это было не по чину, но ей было всё равно.

Я поклонился и подошёл под благословение и княгиня перекрестила меня. Рука у неё была маленькая, сухая, быстрая, она взяла моё лицо в обе ладони, и я во второй раз за час стоял, пока меня читали руками.

Только здесь читали иначе. Отец искал кости, а мать искала другое и другим способом: она смотрела. В упор, снизу вверх, я её давно перерос, глазами, которых не отменял никто, и целую долгую секунду я стоял под этим взглядом и понимал, что вот он, настоящий экзамен, и что к нему у меня нет ни соскока, ни доклада, ни сна про глаза.

Мария Ярославна, Великая Княгиня. Сорок с небольшим из них одиннадцать фактически глаза при слепом муже, и второй год сестра при узнике. Про неё я знал из книг постыдно мало. Про них про всех, женщин этого века, все письменные источники говорили крайне мало. И та, о ком историки мало чего знали, стояла сейчас у окна и молчала.

— Худой, — сказала она наконец. — И глядишь не так.

В груди у меня стало холодно и очень тихо.

— Как не так, матушка?

— А вот так, — она отпустила лицо и повела ладонью, будто отгоняла муху; жест был досадливый и совершенно домашний. — Как чужой в горнице. Будто считаешь чего.

Она сказала это ровно и мимоходом, глядя уже не на меня, а на мой пояс, где утром была сабля, и пошла к лавке садиться, и я стоял и ждал продолжения, и продолжения не было. Она объяснила это себе сама, пока шла. Объяснила вслух и возможно даже себе, а не мне.

— Батюшка сказывал, тебя татарин чуть не убил. Но ты и глядишь как-то по-другому. Как будто бы отошёл, да не весь.

— Не весь, матушка, — сказал я.

Это была чистая правда, и я сказал её тем самым голосом, каким полчаса назад рассказывал отцу сон. Второй раз за день правда прошла у меня в чужой упаковке, и второй раз её взяли не глядя. Я начинал понимать, чем буду жить в этом веке.

Она перекрестилась на образа быстро, привычно, как поправляют платок.

— Отойдёшь, — уверенно сказала она. — Время поможет, — и без всякого перехода, тем же ровным голосом. — В Тверь, значит.

— В Тверь.

— Когда?

— Дни через два, как соберут.

Она помолчала. Пальцы её лежали на коленях сложенные, и я смотрел на эти пальцы и думал, что вот сейчас, вот в эту секунду, она думает про Углич, потому что не думать про Углич ей нельзя ни одной минуты этого года. Родной брат. Второй год под приставами, и никто в этом доме