Иван Великий - Михаил Шерр

сын в Литве, — сказал я. — У короля. Кормление ему Казимир дал, держит при себе и бережёт. И не сироту, а его вотчину. Ныне вотчина та спит: князь в миру, хоть и в железах, и покуда он в миру, серпуховское его право при нас, под нашей рукой, и никуда от нас не денется. А пострижём, так право это в тот же час всё, целиком, перейдёт на сына. И станет у Казимира на руках не беглый недоросль, а единственный на всём свете серпуховской князь. Готовое знамя, только древко приделай. Мы своей рукой отдадим за рубеж то, что ныне лежит у нас в Угличе под замком.

Я перевёл дух и положил второй ряд кирпичей своих доводов:

— И иное ещё, батюшка. Земля-то скажет как? Из железа в чернецы доброй волей не просятся: так скажет земля, хоть трижды он сам просился. Скажут: неволею постригли, силой. На нас скажут. Нам такая молва не к чести, не нами такое велось, не нам и заводить.

Я кончил и стал смотреть на отца, потому что смотреть на митрополита было нельзя, а не смотреть стыдно, и я выбрал третье, честное: смотреть туда, где решают.

Тишина на этот раз была рабочая: палата мысленно считала. Я почти физически слышал мысли Патрикеев, он соображал быстрее всех и все его мысли были на его лице: сын в Литве, право переходит, знамя. Ряполовский поднял голову и смотрел на меня тяжело, и в тяжести этой было понимание худшего сорта: он понимал, что я прав, и не мог мне этого простить.

А митрополит сказал негромко:

— Душа у человека Бога просит, княже. А ты ей счёт литовский.

Он сказал это не палате, а мне, и сказал без гнева, что было хуже. Но мне удалось выдержать его взгляд: я один во всей палате знал, что спасаю сейчас не литовский счёт.

Но знание это лежало там, куда другим вход воспрещен, а снаружи я был ровно тем, чем выглядел: юношей, у которого на живую душу нашёлся государственный резон.

— Счёт, отче, — согласился я. — На мне счёт и есть. За душу его молиться тебе, а за землю считать нам.

Это было жестоко, и я знал, что это жестоко, и сказал это ровно поэтому: мягче было нельзя. Мягкое здесь запомнили бы как слабину. Жёсткое запомнят как жестокость. Из двух памятей я выбирал ту, с которой можно жить дальше, и уже понимал, что выбирать её мне теперь до конца.

Отец молчал по-своему долго, дослушивая всё до конца: и меня, и митрополита Иону, и тишину.

— Не бывать, — сказал он наконец. — В чернецы не отпущу.

И, не дав тишине лечь, добавил, смягчая произведенное впечатление:

— А ты, отче, не печалься даром. Печалование твоё не пропадёт: отпишу на Углич, чтоб нужды ему не было ни в чём: ни в столе, ни в тепле, ни в попе. Пусть живёт. А к Богу еще успеет.

Это было сделано умно, и я сразу же оценил: отказ, обёрнутый в милость, чтобы старику было что увезти с собой, кроме отказа. Митрополит Иона наклонил голову и принял. Не согласился, а именно принял; разница была видна простым глазом.

— Батюшка, — сказал я. — Дозволь ещё об одном.

Отец повернул ко мне лицо, и я в который раз поймал себя на том, что жду взгляда от человека, которому нечем смотреть.

— Ответ ему объявить надобно, — сказал я. — Такое грамотой не пишут: грамота дойдёт мёртвая, а живому слову он поверит. Дозволь я из Твери ворочусь Волгою: Кашином, Калязином, на Углич. Сам ему скажу, в глаза.

Слово «в глаза» вышло у меня раньше, чем я его услышал. Отец не шевельнулся. Пауза стояла долгая, и я не знал, что в ней: вчерашний сон, сегодняшний спор, простой дорожный расчёт. Или всё разом, слоями, как теперь ложилось всё в этой семье.

— Волгою так Волгою, — сказал он. — Сам так сам, — и помолчав, закончил. — Гляди там.

Что гляди, он не сказал. Может, и не знал. А может, знал лучше меня.

Бояре расходились вразнобой, по одному. Я подошёл к митрополиту под благословение, потому что не подойти было нельзя, и он благословил меня той же рукой, тем же крестом, что благословлял, надо думать, восьмилетнего под омофором. Рука была та же, но тепла в ней не было.

'Первая зарубка, — мысленно констатировал я. — Запомни этот день и это место, майор. Крепко запомни

В переходе меня ждала боярыня с поклоном от матери: великая княгиня велела зайти.

Женская половина смотрела на мир ушами. Я записал это себе на мысленную карточку ещё на въезде, у Якубова двора, и с тех пор карточка только пополнялась. Между большой палатой и теремом не было и сотни саженей, сиденье кончилось четверть часа назад, а меня уже ждали. Всё, что говорилось внизу, наверху было услышано, взвешено и оплакано раньше, чем внизу разошлись.

— Ехать когда? — спросила она наконец, оборотясь от окна у которого опять стояла ожидая меня. Лицо у неё было убранное, ровное, только глаза были материнские и в них легко читалось волнение за сына, который зачем-то рано начал заниматься взрослым и жестоким.

— Послезавтра, матушка.

— Волгою воротишься, — не вопрос, а констатация. Великая княгиня знает всё, что произошло на Боярской думе. — Угличем.

— Угличем, матушка.

Она быстро подошла. Походка у неё была лёгкая, намного моложе лица и вложила мне в ладонь маленький медный образок на шнуре, стёртый до гладкости, целованный не одно десятилетие. Святитель Николай, кто ж ещё.

— Брату свезёшь, — сказала она. — Наш, боровский ещё, из дому. Он знает.

Я сжал образок в кулаке. Она смотрела на меня снизу, старший сын давно её перерос, и в материнском взгляде не было ни упрёка, ни просьбы, ничего, к чему я приготовился, идучи сюда. Было хуже: матушка смотрела так, будто знала, что везу её брату племянник везет не образок и не какие-то слова Великого князя, а что-то другое. Но спрашивать не стала, и не потому, что нельзя, а потому, что сама вырастила сына и знала: не скажет.

— Не будь к нему студён, Иване, — сказала она только. — Что везешь, то вези, на то ты государев сын. А студён не будь. Он тебя из Мурома на руках нёс.

— Помню,